Когда ее ручки впервые коснулись матери, та сразу поняла, что эти длинные шелковистые пальцы созданы исполнять симфонии. Соледад сообщила родителям, что они стали бабкой и дедом, и послала студийный портрет маленькой Авроры в гнездышке из переливающихся шелков, закутанной в вышитую крестильную рубашечку. Снизу рельефными буквами красовалось название известного фотоателье.
С рождением Авроры Вильямари солнце вошло в мансарду на бульваре Колом.
Годы текли плавно и безболезненно. Соледад продолжала петь и вышивать, а Жауме нашел работу в магазине тканей на улице Касп и снова почувствовал себя полноценным человеком. Девочка росла прелестной и счастливой, купаясь в материнском обожании, под надежной защитой отца. От матери она унаследовала необычную, завораживающую легкость: казалось, все вокруг нее обретало невесомость на грани сверхъестественного. Когда она начала играть на фортепиано, это качество, приложенное к аккордам, превращало мансарду в воздушный замок, где ничто не весило больше, чем летящие из-под пальцев ноты. День ее первого причастия надолго запомнил весь дом. Из каждого окна наблюдали, как снизу вверх, этаж за этажом, проплывает изумительный подарок, обернутый золоченой бумагой и перевязанный голубой лентой. «Стэнвей», присланный из Колумбии дедушкой по материнской линии, был так велик, что не проходил в двери. С этого момента и до того дня, когда Аврора вышла замуж и покинула мансарду, соседи ежедневно наслаждались музыкой. Дедушкин подарок пришелся по душе всем и каждому.
Узнав, что Трини ждет второго ребенка, Жоан Дольгут разрывался между естественной в таких случаях радостью и стыдом, что не умеет быть лучшим отцом, чем он есть. Сын отдалялся от него с каждым днем, и в редкие моменты, когда им доводилось общаться, Жоан замечал в нем надменное презрение к бедности, несовместимое ни с его возрастом, ни с его общественным положением. Казалось, мальчик ненавидел все, что связано с отцом. Едва заслышав звуки пианино, он убегал по коридору, закрыв уши руками, как бы подчеркивая свое отвращение к музыке. Если Жоан пытался заговорить с ним, он цокал языком и кривлялся, не желая слушать, если Жоан целовал его — тут же вытирал щеку рукавом.
Как ни старался Жоан привить сыну собственную систему ценностей, тот лишь яростнее демонстрировал протест. Он слушался только мать, которую успел убедить, что отец его на самом деле совсем не любит.
Поэтому, когда Трини произвела на свет мертвого младенца и страшное кровотечение в тот же день унесло ее следом за дочкой, Жоан совершенно растерялся. Терзаясь угрызениями совести оттого, что не любил ее, как она того заслуживала, и не умел быть счастливым рядом с ней, он погрузился в беспросветную депрессию. Молодой вдовец, оставшийся наедине с презирающим его сыном, он чувствовал себя еще более одиноким и эмоционально уязвимым, чем прежде.
Последовали трудные годы, в течение которых он как мог поднимал сына. Прилагая титанические усилия, они научились жить вместе, не мешая друг другу, уважая разницу характеров, которую Андреу воспринимал как непреодолимое препятствие. Подросток только и ждал подходящего момента, чтобы сбежать подальше от постылой рутины.
Когда сын, еще не достигший совершеннолетия, покинул дом, Жоан еще больше замкнулся в себе. Он стал избегать людей, с женщинами не знался вовсе и не намеревался ничего менять в своем незатейливом холостяцком быту.
Под бременем горечи дом его окончательно погрузился в молчание. Время от времени он мог встретиться с приятелем, но окружающие недоумевали, отчего он, такой молодой, не испытывает ни малейшего интереса к прекрасному полу. «Нет худшего наказания для мужчины, чем ужинать одному, — изрек однажды хозяин рыбной лавки на рынке Бокерия, вручая Жоану, как обычно по субботам, свежую треску. — Кто ест в одиночестве, тот в одиночестве и помрет, так-то, мой друг».
Но Жоан не просто был одинок — каждый его шаг добавлял звено в неподъемные цепи его одиночества.
Воспоминания о Соледад отзывались той болью, которая за долгие десятилетия собственно болью быть перестает; как застарелый шрам, ноющий разве что зимними вечерами, она набирала силу, лишь когда ему доводилось наблюдать расцветающую страсть в других. Он часами мог бродить по парку Цитадели, подглядывая за милующимися парочками и видя в них юного себя со своей маленькой воздушной феей.
После смерти Франко любовь вернулась в город. Молодые люди жадно и бесстрашно целовались на улицах. Демократия даровала свободу быть и чувствовать, и любовь на крыльях этой свободы парила повсюду.
Время исподволь разъедало Жоана. Кожа его покрывалась морщинами, шаги замедлялись, макушка лысела, покрываясь вместо волос старческими пятнами, взгляд туманился, вечно хмурые брови срастались в одну линию. Его пальцы начинали дрожать в преждевременном страхе перед артрозом, с которым он боролся при помощи ежедневных музыкальных занятий.
Он не знал, зачем живет, и вообще не был уверен, что его существование можно назвать жизнью.
