Гомес ловко поддерживал разговор, втираясь в доверие к собеседнице. И не напрасно: ему удалось почерпнуть от Авроры ценнейшие сведения, которые весьма украсят его отчет. Теперь он знал, что покойная была колумбийкой, происходила из богатой, влиятельной семьи и до 1950 года жила в Боготе. «Уже неплохо», — думал он. Когда до дома Авроры оставалось совсем немного, он попрощался с поистине рыцарской галантностью.
В эту пятницу в квартале царило заметное оживление. Владельцы баров распорядились выставить столики на улицу, чтобы клиенты не страдали от духоты в помещениях, и отовсюду доносился смех, подогреваемый пивом с закусками. У Авроры не шли из головы слова ясновидящей вперемешку с путевыми записками дедушки Бенхамина. Разговор с пассажиром метро ненадолго отвлек ее от размышлений, но теперь, на пути к дому, догадки и предположения с новой силой завертелись у нее в голове. А если Жоан Дольгут когда-то был любовником матери? Прежде Аврора и мысли не допускала, что Соледад могла изменять мужу, но ведь если подумать — она никогда не видела, чтобы родители были нежны друг с другом. Помнится, однажды ночью мать перенесла свои вещи в ее комнату и якобы из-за ее детских страхов долгое время — лет десять? — спала в комнате дочери. Не исключено, что это был только благовидный предлог, позволивший ей покинуть супружеское ложе. Когда Аврора подросла, мать вернулась в спальню к мужу, но там уже стояла не двуспальная кровать, как раньше, а две отдельные, словно закрепившие форму их отношений: «привязанность на почтительном расстоянии». А та старая большая кровать из красного дерева с изголовьем, украшенным модернистскими цветами и распятием ручной работы, ни разу больше не была свидетельницей плотских утех и любовных игр — если таковые вообще когда-либо имели место между супругами. Она тихо стояла в углу, как заброшенный памятник любви, вечно застеленная, сосланная в комнату для гипотетических родственников с другого континента, которые могли бы приехать, но никогда не приезжали. Если отец Авроры принимал дома своих немногочисленных друзей, чтобы за закрытыми дверями обсудить несправедливость диктаторского режима, мать с гордостью показывала их женам «комнату для гостей». Наверное, именно так она себя и чувствовала — гостьей, занимавшей временно эту постель, которая ей не принадлежала, поскольку требовала от нее невыполнимого. После смерти мужа Соледад, окончательно убедившись, что навещать их все равно никто не собирается, перебралась в эту комнату раз и навсегда, компенсируя старой кровати все долгие годы одиноких ночей без хозяев. Только теперь Аврора осознала, что молчание было самой характерной чертой их семьи. В детстве она этого не замечала, так как ее пианино заглушало тишину жизнерадостными симфониями.
— Мамочкаааа!!! — Дочь бросилась ей на шею. — Как я по тебе соскучилась! Мы так мало с тобой видимся, — пожаловалась девочка, целуя ее.
— Твоя правда, принцесса, я очень занята...
— Бабушкиной историей, да? — Она ласково убрала локон, падающий Авроре на глаза. — Оставь ты это, мама. Все равно... мы же не можем воскресить ее. Зато у тебя есть я. И я испекла на ужин твой любимый пирог, по бабушкиному рецепту. А папа еще не пришел.
Последние дни Мариано Пла жил в тревоге. Руководство его фирмы затеяло реорганизацию, и он вбил себе в голову, что его непременно уволят. Его вечно что-нибудь беспокоило. Он был воплощением посредственности: принимал важный вид, чтобы скрыть свои потаенные комплексы, смотрел все новости, чтобы избежать лишних разговоров, в толпе футбольных фанатов выплескивал свои страхи. Заядлый болельщик «Барсы», он каждое воскресенье надевал сине-гранатовый свитер с эмблемой любимой команды. Единственной роскошью, которую он себе позволял, было членство в футбольном клубе. Аврора терпеть не могла футбол и тем не менее иногда сопровождала его на стадион, чтобы в очередной раз подивиться метаморфозам, происходящим там с ее мужем. Он кричал, подскакивал, аплодировал, а иногда даже ругался, да такими словами — просто не верилось, что они исходят из его уст.
