Музыка любви полностью

— Соледад Урданета, повторяться я не намерен, а потому рассчитываю, что ты усвоишь мои слова с первого раза. Тебе категорически— обрати внимание на это слово, — категорически запрещается любого рода общение с официантом Жоаном Дольгутом, будь то слово, записка, взгляд, жест или что-либо иное, если не желаешь, чтобы он был немедленно уволен и присоединился к своим помирающим с голода соотечественникам, которые сейчас толпами слоняются на границе. Ты больше не увидишься с ним, даже во сне. Ибо если я заподозрю, что он тебе снится, — лишу тебя сна. Так что, пока ты не излечишься от этой заразы, будешь сидеть на карантине и до самого отъезда не выйдешь из номера. Я уже поговорил с директором, объяснил, что ты немного приболела, и это чистая правда, имя твоей инфекции — бедность. Ты поняла меня, Соледад Урданета? А ты, — он перевел взгляд на Пубенсу, — с тобой я буду неумолим. Раз ты допустила все это за моей спиной, значит, зараза и тебя не миновала, а потому карантин тебя касается точно так же. Ясно? Но не держите меня за простачка, от которого можно отделаться, понеся легкое наказание... — Бенхамин сурово оглядел всех троих, в орлиных глазах металась оскорбленная гордость. — Если еще раз посмеешь соучаствовать в чем-либо подобном, я живо запру тебя в монастыре, причем заруби себе на носу: будешь мыть полы и отхожее место. Не богатой послушницей пойдешь, нет, голубушка, поздно. Простой прислужницей. Поверь, мне самому больно говорить с тобой так, но твой отец был бы мне благодарен. Я воспитываю тебя ради твоего же блага. Корабль уходит через неделю, тут ничего не поделаешь... подождем. Зато я смогу проверить, как вы будете себя вести... все до единой. — Последние слова он произнес, выразительно глядя на жену, которая не решилась ему перечить, боясь вызвать новый приступ ярости.

На протяжении всей отцовской речи Соледад плакала навзрыд, но никто ее не утешал.

— И еще: не желаю больше видеть ни единой слезинки. Приберегите их к моим похоронам, вот уж когда вам они пригодятся, черт подери. Лишь бы отвел мне Господь побольше лет, чтобы о вас заботиться. Вас же ни на минуту нельзя оставить одних, тут же теряете рассудок. И что бы вы без меня делали?..

От сдерживаемых рыданий у Соледад заныло горло, она задыхалась, чувствуя, как боль стягивает шею арканом. Мать не осмеливалась подойти к ней, Пубенса тем более. Человек, которого она так любила и уважала, родной отец, на ее глазах превратился в чудовище. Никогда она больше не сможет ни обнять, ни поцеловать его. Никогда больше не сможет назвать его папой. Никогда больше не сможет испытывать к нему нежность... Она оплакивала свою любовь к Жоану, равно как и свою любовь к отцу, которую он сам убивал этими жестокими словами. Ее мир рушился. Даже мать, не нашедшая в себе мужества защитить ее, предстала в ином свете. Даже Пубенса, дорогая кузина... Она осталась одна. И чем отчетливее она это сознавала, тем горше делались сотрясающие ее изнутри рыдания. Внезапно из девичьей груди вырвался крик, парализовавший присутствующих. Словно штормовая волна ударилась о берег, разбивая сердце Соледад, — не выдержав, она бросилась в ванную. Ее тошнило литрами соленой воды, пока, обессиленная, она не опустилась на пол, обнимая ватерклозет.

Дни напролет они проводили взаперти. На двери апартаментов Бенхамин распорядился повесить табличку «Вход воспрещен» и вдобавок приставил двух охранников со строжайшим приказом о любом подозрительном движении докладывать директору отеля или же ему лично. Персоналу запрещено было обсуждать необычный случай, но шепотом из уст в уста передавался слух, что одна из барышень заболела ветряной оспой и находится на карантине. Потому и нельзя никому туда входить, кроме двух горничных, всегда одних и тех же, которые надевают марлевые маски, чтобы сделать в номере уборку или подать обед. Их выбрал сам Бенхамин с помощью своего друга Жоржа, директора.

Мать неотступно наблюдала за ними, и все же, в редкие мгновения, когда ей случалось отвернуться, Соледад угадывала некий секрет, затаившийся в выразительных глазах Пубенсы. В день, когда разразился скандал, Бенхамин, изрыгая проклятия, швырнул фотографии Жоана и Соледад в унитаз и спустил воду. Но одна спаслась от гибели, прилепившись изнутри к фарфоровой стенке. Пубенса, придя в туалет, обнаружила ее, вытащила, высушила как могла, феном и полотенцами, а затем спрятала под стельку туфли. Теперь красноречивыми взглядами она пыталась утешить маленькую кузину: что-то да осталось от ее Жоана. Фотография.