Тем временем юный официант не находил себе места, уверенный, что его ненаглядная тяжело больна, а он не вправе окружить ее заботой и лаской. Он тайком прокрадывался на шестой этаж, подглядывал издалека за дверью номера 601, но ничего особенного так и не увидел. К тому же его приводила в ужас одна мысль о том, что отец Соледад застигнет его околачивающимся поблизости и возьмет назад свое позволение ей писать. Даже медовые речи месье Филиппа не помогли: сколько ни пытался он всеми правдами и неправдами выспросить хоть что-то у горничных, те молчали как рыбы. Оставалось довольствоваться ходящими по отелю сплетнями.
Единственный раз, когда у Жоана выдался свободный вечер, — по выходным ему приходилось отрабатывать свои внеочередные отгулы, — он отправился на площадь, где они фотографировались. Понимая, что снимки в тот злополучный вечер, скорее всего, пропали безвозвратно, он надеялся выпросить у фотографа негативы, если, конечно, они еще существуют. К счастью, фотограф оказался человеком чрезвычайно педантичным, все пленки хранились у него в архиве, помеченные датой и часом съемки. Сжалившись над юношей, он подарил ему два негатива из имеющихся трех. Затем Жоан бегом бросился в порт и не ушел, пока не выяснил точно, в какой день и час отходит трансатлантический лайнер «Либерти», — название этого величественного судна он знал от Соледад.
Далее путь его вел на пляж в Жуан-ле-Пене. Перочинным ножом он намеревался срезать со ствола оливы кусок коры с инициалами, чтобы подарить его на прощание Соледад. Правда, как это сделать, он пока себе не представлял. Но, подойдя к дереву, Жоан обмер: явь перед ним или видение? Сердце, что всего неделю назад он вырезал с таким тщанием, умножилось в сотни раз: сердца бежали по всему стволу, оплетали ветви и корни; даже на каждом листке, словно нарисованное тонкой кистью, проступило сердечко с буквами внутри. Древняя олива возвышалась памятником любви, расцветшей на каменистой почве отречения. Тронутый ее красотой, Жоан с величайшей осторожностью и ловкостью отделил от ствола свой кусочек коры и спрятал его в нотную тетрадку до поры, пока не высохнут смоляные слезы.
Настал день отъезда, а Жоан так и не сумел вручить Соледад приготовленный подарок. Изведя десятки черновиков, он написал ей нежное прощальное письмо, в котором в последний момент решил не упоминать об уговоре с ее отцом, к нему приложил вырезанное на оливковой коре сердце, сонату собственного сочинения с раскрашенными «фа», чтобы напоминала о данном обете, и два негатива. Все это он поместил в красный конверт, ждущий своего часа. Вдвоем с месье Филиппом они изобретали способ за способом, один изощренней другого, как доставить конверт по назначению, но ни один не увенчался успехом. Последний, самый рискованный, они приберегли на конец.
Персонал отеля почтительно ожидал выхода едва поправившейся девочки в сопровождении членов ее семьи. Соледад и вправду выглядела так, будто перенесла тяжелую болезнь — может, ветрянку, а может, и что похуже, сочувственно шептались по углам, видя ее худобу и бледность; не ребенок, а печальный вздох, закутанный в шелка. Под сенью ресниц таилась невыразимая мука идущего на смерть — недуг обреченной любви порой немудрено принять за тиф или чахотку. Отец ни на мгновение не выпускал ее из виду, проверяя, как соблюдается его запрет не поднимать взгляда, пока не ступим на палубу корабля. Он беспокоился, как бы негодный официантишка не похитил девичье сердце в последнюю минуту, не догадываясь, что оно уже отдано ему навеки и совершенно добровольно. Семейное шествие напоминало похоронный кортеж. Пубенса, понурившись, следовала за Соледад под надзором тетушки, настороженно ловящей каждый ее вздох.
Видя, как его воздушная фея идет, словно осужденная узница на казнь, Жоан не мог сдержать слез. От фигурки Соледад веяло безысходностью, даже тень ее казалась больной. Достучаться в окна ее души не представлялось возможным, их загораживали тяжелые ставни, запертые на засовы: она его не видела. Однако у него оставалась надежда послать ей последнее «прости» другим путем, открытым по недосмотру. Он собирался усладить ее слух, подарить ей сонату, песнь его любви.
Мадам Тету, добившаяся от юноши признания во всех их горестях, уговорила одного из своих постояльцев, чудаковатого богача, имевшего слабость к артистам, доставить свой старый рояль в порт для весьма необычного выступления. Жоан, опередив всех на своем неказистом, но резвом мотоцикле, прибыл заранее, одетый в льняной костюм, подарок доброй мадам Жозефины. С бешено бьющимся сердцем он готовился проститься с возлюбленной так же, как принял ее в свое сердце: играя
Едва Соледад вышла из «ягуара», пальцы Жоана пробежали по клавишам, вызывая к жизни музыку гениального поляка. И зашатались стены темницы, засовы обратились в пыль... Всего на миг, но для Жоана этот миг обратился в вечность. Слезы и музыка заменили им нерушимый обет.
