Тревога звенела в голове испуганным колокольчиком. Моро, который стоял в проходе, казался памятником самому себе. Август выбрался в проход и подошел к нему, сам не зная, зачем это сделал. Моро покосился на него и негромко признался:
— Я его не чувствую.
— То есть? — спросил Август. Сдавило грудь: тревога наполняла его, обрывала дыхание. — Он же туда прошел, в кабинет госпожи Тротт. Я его видел три минуты назад.
Моро посмотрел на него так, словно с трудом удерживался от оплеухи.
— Его. Там. Нет, — повторил он вразбивку, и его светлые глаза вдруг налились густой тьмой, а лицо мгновенно сделалось осунувшимся и постаревшим, и Моро заговорил быстро-быстро, словно одержимый: — Я не чувствую его, an alaa asheur bih, an alaa…
То, что случилось потом, заняло не больше минуты — но Августу казалось, что время стало тянуться медленно-медленно. Высоко под потолком разлилось дрожащее серебряное зарево, и зал наполнился гудением и далеким нарастающим свистом. Кто-то из зрителей испуганно ахнул, и краем глаза Август заметил, как поднялись полицейские, вынимая табельное.
А потом зарево сгустилось, наполняясь тьмой, и выплюнуло черную фигурку Штольца.
Он падал медленно-медленно — казалось, можно было протянуть руку и подхватить его, как перышко. Но Штольц рухнул прямо на рояль — звук был похож на тот, который бывает, когда отбиваешь мясо. И рояль завыл, заревел, зарыдал, что-то в нем громко хрустнуло. Струны рванулись во все стороны, словно металлические змеи, клавиши брызнули на паркет выбитыми зубами, листы с нотами разлетелись перепуганными белыми птицами. Штольц безжизненно соскользнул с рояля на пол, и Август отчетливо услышал хруст его костей.
Зарево угасло. Изломанное тело Штольца лежало на полу, кровь из разбитой головы натекала на паркет, и роза в губах была краснее этой крови. Он был мертв — Август видел достаточно мертвецов, чтобы понять: все кончено. Все кончено.
Кто-то из женщин закричал.
Несмотря на все то, что произошло за день, Эрика смогла заснуть — и спала крепко и без сновидений. Ее разбудил стук почтового ящика и негромкое ворчание почтальона, который никак не мог засунуть в прорезь стопку писем от поклонниц. Эрика села в кровати, задумчиво провела по лицу ладонями и прислушалась к себе.
Ничего. Вчера Первый артефакт еще возился в ее теле под правой грудью, но теперь никак не давал о себе знать. Эрика дотронулась до груди — ничего, чистая кожа.
Господи Боже, это было невероятно, непостижимо! Эрика не могла подобрать слов, чтобы описать то, что чувствует. Ей казалось, что она вот-вот взлетит от волнения и трепета. К ней в конце концов пришло то, из-за чего погибли ее родители — и Эрика знала, что сделает все для того, чтобы их страшная смерть не была напрасной.
Возможно, это была честь и долг. Эрика не могла сказать точно, да и слова были неважными.
У края кровати шевельнулась темная голова Моро — Эрика удивленно обнаружила, что он, оказывается, провел эту ночь на полу рядом с ней. Со вздохом поднявшись с пола, Моро сел у Эрики в ногах и устало, но твердо произнес:
— Я вернусь в лампу, милорд. И заберу вас с собой.
Это было сказано настолько решительно, что Эрика даже спорить не захотела.
— Ты говорил, что тебе там плохо, — сказала она, сев рядом с джиннусом. Моро усмехнулся и осторожно, словно боялся, что его оттолкнут, взял Эрику за руку.
— Да, в тюрьме мало приятного, — ответил он и сжал ее пальцы. — Но я смогу обустроить там все так, чтобы вам было хорошо и удобно. Моя лампа — это часть другого мира, там не действуют здешние законы. Там вы будете в безопасности, и никакая дрянь вас не тронет.
Словно наяву, Эрика вдруг увидела Малую Лесную — поворот к парку — и себя, лежащую на заснеженной дороге, до которой еще не добралась метла дворника. Правое ухо было обожжено, во рту лежал какой-то весенний цветок вроде мускари. Ей вдруг стало настолько жутко, что Эрика готова была пойти не то что в лампу — на тот свет.
Это значило расстаться с Августом на неопределенный срок. Это причиняло такую боль, что какое-то время Эрика не могла дышать.
— Я хочу отыграть сегодняшний концерт, — сказала Эрика, когда спазм разжал пальцы на горле, и она смогла говорить. — Потом пусть будет лампа.
Она не заметила, как прошел день. Вроде бы только что за окнами было снежное утро — и вот уже тьма, фонари, мраморная лестница с красным ковром в библиотеке, и госпожа Тротт, которая в очередной раз рассказывает, насколько это великая честь для нее — предоставить свой малый кабинет для того, чтобы великий Штольц смог подготовиться к концерту. Вот в библиотеку вошел Август — Эрика улыбнулась ему и стала подниматься по лестнице.
Они обязательно поговорят перед тем, как она станет пленницей лампы вместе с Моро. Эрика никогда не покинула бы Августа, не попрощавшись. Но пока — пока ею владел концерт. Музыка дрожала огоньками на кончиках пальцев, музыка рвалась из нее, продираясь сквозь неуклюжее тело на свободу, и Эрика понимала, что должна побыть одна и успокоиться.
