Зал залило белым светом — таким пронзительным и ярким, что он, казалось, был способен выжечь душу из тела. И Август увидел, как джиннус и мертвый Штольц в его объятиях тают, тают…
Он опомнился только тогда, когда свет угас — Говард тряс его за плечо и повторял:
— Август! Август, очнись! Господи Боже, ты жив?
Август поднялся с пола, почти не чувствуя ног. Пятна крови, роза, рассыпавшая опаленные лепестки — он был настолько потрясен, что одновременно видел и не видел, словно музыкальный зал библиотеки спрятали от него за толстым стеклом. Чьи-то руки схватили его, поддержали, не давая упасть; Август слепо дотронулся до лица, и на него нахлынули разговоры и плач. Говард развернулся к людям и прогрохотал так, что и на улице услышали:
— Пр-рекратить базар!
В зале тотчас же воцарилась тишина. Те, кто стоял, с самым беспомощным видом опустились на стулья. В стороне мелькнула Присцилла — побелевшее лицо, огромные карие глаза и страх, перемешанный с непониманием. Мавгалли потянул Августа за рукав и осторожно усадил в первом ряду — Август уткнулся лицом в ладони и подумал, что сейчас самое время для того, чтобы заплакать.
Но он не мог. Глаза были горячими и сухими; Августу казалось, что он никогда не сможет закрыть их.
Цветочник убил Эрику. Моро забрал ее тело. А он даже не успел с ней проститься. Август никогда не чувствовал себя настолько жалким и ненужным. «Господи, — только и смог подумать он. — Почему ты настолько жесток, что забрал ее, а не меня? Неужели у тебя не хватает музыки, что ты допустил это?»
— Так, люди, тихо! — произнес Говард, хотя в зале и так стояла тишина. — Я не знаю, что мы все сейчас видели. Но я знаю, что нас обманули. Вчера люди из правительства пообещали, что убийств больше не будет. Что Цветочник пойман. Но сегодня на наших глазах он убил человека.
Кто-то из девушек всхлипнул. Дочки бургомистра прижались друг к другу и беззвучно плакали. Август подумал, что Говард не знает, о чем хочет говорить — бургомистр выглядел растерянным, но должен был держаться и держать в руках город.
А Эрика умерла. Цветочник убил ее, растоптал, размазал, как букашку по стеклу. Август чувствовал, как в нем закипает гнев. Тернер вчера давал слово, что все кончено — вот его бы как раз и сбросить на рояль…
Август откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Все это бесполезно, Эрику не вернуть. Делай, что хочешь — ее больше нет. Август вспомнил, как она сидела за роялем — растрепанная, в небрежно наброшенной на голое тело рубашке — и ему захотелось завыть от отчаяния.
— Раз нам врут, то мы должны быть сильными, — продолжал Говард. — Мы должны сплотиться и сделать так, чтобы все эти смерти не были напрасными…
— Он умер, да? — всхлипнул кто-то из девиц госпожи Аверн. Говард наклонился к своему стулу, что-то взял, и Август увидел серебряную лампу — в медвежьих лапищах бургомистра она казалась крошечной.
— Я своими глазами это видел, — произнес Говард. — Это красное существо утянуло господина Штольца в лампу. Думаю, они и сейчас там… — он помолчал, держа лампу в ладонях так трепетно и осторожно, как держат спящего младенца. — Лампу надо отнести в полицию и установить охрану на тот случай, если они все-таки вернутся. Я надеюсь, что они вернутся живыми. Я этого очень хочу.
Кверен, сидевший рядом с Августом, даже припотел от такой неожиданной чести.
— Говард, — негромко позвал Август, и бургомистр обернулся к нему. — Дай ее мне. На минутку. Пожалуйста.
Должно быть, в нем сейчас было что-то такое, от чего Говард не стал спорить.
Лампа оказалась неожиданно легкой, словно была сделана из бумаги. Август некстати вспомнил, что люди пользуются такими лампами чуть ли не с палеолита, и невольно этому обрадовался: значит, он способен думать, он не настолько парализован своим горем.
Август чувствовал взгляды собравшихся в зале как легкие прикосновения к телу и волосам. Он поднес лампу к лицу и увидел, как изящные цветочные узоры движутся, складываясь в прихотливую вязь южного письма. Те, кто создал эту лампу в незапамятные времена, знали, как пленить джиннуса — Август мог лишь надеяться на то, что Моро его услышит.
У него ничего не было, кроме этой отчаянной надежды.
— Впусти меня, — прошептал он, касаясь губами прохладного серебра. — Я ей нужен. Впусти меня, прошу. Возьми мою жизнь — за ее.
Он не знал, что еще можно сказать. Все слова утратили смысл. Лампа в его руках была легкой и холодной — куском металла, который не имел отношения к Эрике и не мог ее спасти.
Когда Августа ударило в голову, вышибая сознание, то он даже удивиться не успел. Последним, что он увидел, было лицо бургомистра — Говард смотрел с удивлением ребенка, который увидел возле елки настоящего Снежного деда с мешком подарков.
Потом он падал сквозь снежную белизну, наполненную холодом — так долго, что успел закоченеть. Полет закончился падением на что-то белое и твердое: Август умудрился приложиться головой и какое-то время ничего не видел.
«Будешь мне мешать — выброшу тебя нахрен отсюда, понял?»
