– Знаешь, – начал Композитор после заминки, – как и обещал, оставил тебя одну и отлучился. Надо было решить кое-какие дела. И вот парадокс – вспомнил о тебе случайно.
Это было чистой правдой, и мужчина улыбнулся своей рассеянности, но Глория этого не видела и шутку не оценила.
– Я думала о доме, – наконец сказала девочка.
– Это хорошо.
– Что в этом может быть хорошего?
– В тебе рождаются эмоции, переживания и чувства. Это то, что мне надо при создании музыки.
– На данный момент у меня переживания о личной гигиене. Я хотела бы принять душ.
– Это исключено, моя дорогая. Если ты помнишь, я уже говорил о том, что ты лишена водных процедур, но ты обеспечена всем необходимым ровно в тех объёмах, чтобы ты могла жить и работать.
– Да, помню. Но вы оговорились, что я буду мыться! – раздражённо произнесла Глория.
– Будешь.
– Как это происходит?
– Это происходит ночью. И я больше не хочу об этом говорить. Просто прими как факт! – настойчиво произнёс голос.
– Вы сами меня моете? – не успокаивалась Глория.
– Нет. Мои руки к тебе прикасаться не будут.
– Тогда я вас не понимаю. Вы раздели меня, вы прикасались ко мне. Кто же будет меня мыть?
– Тебя этот вопрос смущает?
– Меня этот вопрос интересует.
– Хорошо, я как-нибудь вымою тебя перед сном, – долго думая, ответил голос. – И ты убедишься в том, что ты будешь принимать водные процедуры, как ты этого пожелаешь.
Глория на секунду представила, как это могло бы выглядеть. Она была даже согласна на ошейник, лишь бы встать на ноги и вспомнить каково это, чувствовать твердь под ногами.
– Давай забудем все эти диалоги и приступим к работе?
– Вот так сразу? – удивлённо спросила Глория.
– Предстоит много работы. А обсуждать условия твоего пребывания здесь можно бесконечно долго.
– Всегда всё по-вашему.
– Прости…
– Я хочу есть, – отвертелась девочка, почувствовав лёгкий голод.
«Вы же не откажете мне в еде?» – подумала Глория.
– Отлично. Я рад, что у тебя проснулся аппетит!
В комнате мужчины заработал аппарат. Несколько тюбиков тут же были распакованы, и их содержимое перелито в специальную ёмкость. Завтрак Глории состоял из какао и жидкого творога с повидлом.
Допивая тёплый какао, девочка неожиданно почувствовала что-то домашнее, что-то, что очень напомнило один из воскресных дней, когда поутру на кухне её встречала мама.
И манил сладкий аромат жареных хлебцев и горячего шоколада. За завтраком были разговоры, и яркое солнце, прогревающее всё, что было за окном, наполняло теплом и кухню.
– Расскажите о своём доме, мистер, – произнесла Глория, совсем забыв о предстоящей работе.
Композитор, откинувшись в своём кресле, покосился на порог комнаты, затем взглянул на лежащую рядом собаку и, повернувшись обратно к своему монитору, произнёс:
– Дом как дом, моя дорогая.
– У вас прекрасный дом, – с иронией сказала девочка. – Мне хотелось бы и от вас услышать что-нибудь. Поэтому я спрашиваю о доме.
Мужчина, тяжело вздохнув, перевел взгляд в глубину комнаты, где располагался совсем не освещённый книжный стеллаж, забитый до отказа коллекционными книгами, с едва прочитываемыми названиями на корешках обложек, с виниловыми пластинками и компакт-дисками. Между стеллажами, в самом тёмном углу располагалась дверь, ведущая в злополучный подвал с «коконом».
– Мой дом находится в восьми милях от Уайт-Плейнс.
Как ты понимаешь, от концертного зала, где я тебя нашёл, мы находимся не так далеко.
– Значит, вы здесь местный?
– Можно и так сказать.
– А я пересекла десять штатов, чтобы взять у вас из рук конфету, которая изменила мою жизнь, – заключила Глория, понимая, что заводит разговор в тупик.
Девочка уставилась на камеру пронзительным взглядом. Композитор долго думал, как отреагировать на её слова, но пришёл к выводу, что лучше промолчать, не портя диалог. Лишь неприятный холодок от понимания всей глубины этой фразы, прошёлся по спине Композитора. Перед глазами отчётливо всплыли фрагменты того дня: находясь в автобусе, в котором он обходил одного ребёнка за другим, постоянно возвращался взглядом на голову Глории.
– Если ты не против, я продолжу.
– Конечно.
– Мой дом стоит на реке Ист-Бранч-Бирам, – продолжил мужчина. – Я живу здесь с детства и всё, что вокруг этого дома, не тронуто цивилизацией на протяжении последних семидесяти лет. Не считая моста и дороги, по которым проезжает не больше двух машин в неделю.
– Вы живёте на полуострове?
– Нет. Просто здесь одна дорога. И когда-то здесь жили фермеры.
– У вас большой дом?
– Я думаю, большой. Но… – Композитор замешкался. – Мой дом поделён на два. До моей семьи тут жили два разных человека, которые занимались своим делом. Я не знаю, были ли они знакомы друг с другом. Знаю только, что один из них был фермером. Перед моим домом до сих пор сохранилось поле.
– Кому тогда принадлежит вторая часть дома?
– Я не знаю. Он давно пустует. Раньше там работал один человек. Он рано умер, а его дети, повзрослев, соблазнились плюсами цивилизации и переехали в мегаполис.
– Почему вы не присвоили себе весь дом?
