– Какому классику ты отдаёшь предпочтение? – поинтересовался Композитор в конце этой работы.
– Не хочу вас обидеть, мистер, но вопрос, наверное… глупый.
Мужчина изменился в лице.
– Из американских композиторов трудно кого-то выделить, потому что Америка, по сути, образовалась из выходцев европейских держав, а в школах преподают классику
Европы и России. Вы же сами знаете.
– Россия… – растягивая слово, произнёс Композитор.
– Да, Россия. Мне из русских очень нравится Прокофьев8.
Руки Глории опустились на клавиши и стали играть Танец рыцарей9, но звук в динамиках очень скоро пропал.
– Но почему, мистер? – с обидой в голосе спросила Глория.
– Что в этом может быть хорошего?
– Хорошего? – переспросила девочка. – А что может быть в этом плохого?
– Я сказал нет, Глория! Точка.
– Что же мне играть?
– Что угодно. Чимарозу10, Генделя11. Хоть Бетховена12.
– Чимарозу и Бетховена я играла на конкурсе. И если вы не забыли, в одной из своих программ я играла импровизацию на них.
Вспоминая события только что минувших дней, Глория взяла первые несколько аккордов из своей конкурсной программы. Начала она с произведения Чимарозы.
– Если бы я попросил охарактеризовать музыкой твоих родителей, ты смогла бы это сделать? – снова перебил Композитор.
Глория перестала играть и задумалась. Её посетила
странная мысль – она совершенно не помнит события, случившиеся в автобусе или рядом с ним, но прекрасно помнит каждый прожитый день в театре и за его пределами. Но почему вдруг театр, а не дом, где были мама и папа?
– Умеешь ли ты анализировать людей и выражать в музыке свою любовь, интерес и привязанность к ним? – продолжил тем временем мужчина, наблюдая за девочкой. – Скорее всего я угадаю, что маму ты любишь больше всего.
– Маму, – произнесла с непонятной интонацией Глория, затуманенно глядя на клавиши.
– Почему ты стала такой грустной?
– Вам показалось, – сухо ответила девочка, подняв глаза на камеру. – Не обращайте внимания, прошу вас.
– Хорошо, тогда ответь мне, кого из родителей ты смогла бы охарактеризовать игрой на инструменте? И главное как?
Как бы ты хотела, чтобы звучала мелодия, описывающая, к примеру, маму?
– Это довольно сложное задание. Боюсь, что я сразу не справлюсь.
– Жаль. Хотел вызвать у тебя эффект неожиданности.
Посмотреть, как сработало бы твоё воображение.
– Отца! – выпалила Глория.
– Прости…
– Я хочу сыграть мелодию, которая охарактеризовала бы моего папу Фрая!
Композитора смутило переменчивое настроение, но предпочёл никак не комментировать её выбор.
Пальцы Глории вновь легли на клавиши. С первых нот вступления Композитор узнал произведение Джорджа Гершвина «Рапсодия в блюзовых тонах»13, которую она играла, не поднимая глаз, непринуждённо, но очень проникновенно.
– Я редко его видела, – тихо произнесла Глория. – Лишь с годами я стала понимать, как много он делает для меня и мамы. Его любовь мы чувствовали на расстоянии. Он именно тот человек, который с особым трепетом произносит твоё имя.
Она подняла глаза и добавила:
– Понимаете, о чём я?
Мелодия продолжала звучать и создала в тесном пространстве «кокона» неповторимую атмосферу, наполненную согласием и интимностью. Звучание, льющееся из-под пальцев Глории, было таинственным и ровным, словно вырисовывало недописанную картину из детства. Здесь не было места для пауз и замечаний Композитора. Ремни, обхватывающие её руки чуть выше локтей, привели к тому, что она несколько раз сбилась, но в этом Глория видела знак сглаживания шероховатостей своей игры.
– Я мысленно посвящала ему все свои выступления, – произнесла Глория. – Он был со мной и, наверное, понимал на расстоянии, как мне тяжело.
– Он имел на тебя такое сильное влияние? – тихим голосом спросил Композитор, стараясь не сбивать продолжавшуюся игру девочки.
– Я совсем не помню его, когда мне было года три, четыре. Он появился в моей жизни как посторонний человек, и поначалу я не могла мириться с тем фактом, что у мамы есть ещё кто-то кроме меня. Это звучит странно и смешно – мне не более пяти лет, а я уже контролирую круг знакомых моей мамы. Видели бы вы, как менялась мама при появлении моего отца. Её глаза, да и она вся словно загоралась. В ней пробуждалась жизнь. Иногда мне становится стыдно за то, что я не замечала этого и поэтому позволяла так себя вести.
– Ну, наверное, это простительно,– произнёс мужчина, пролистывая у себя на компьютере в одном из окон браузера редкие семейные фото Глории. – Ведь ты была совсем маленькой.
– Маленькой, но даже совсем маленьким, нам кажется, что мы абсолютно взрослые люди.
Повторив отрывок произведения ещё раз, руки девочки опустились.
– Когда мне было лет восемь, отца отпустили в продолжительный отпуск, и он, посоветовавшись с мамой, взял меня в свой пикап, и мы уехали в Фолли-бич14. Ему нравился джаз и госпел, помню, как в его машине постоянно звучали Армстронг15, Миллер16, Гершвин, Паркер17, Синатра18, Дэвис19. Ему безумно нравится опера «Порги и Бесс»20. Он много читал про создание этого произведения, и его вдохновила история о том, как Гершвин однажды посетил Фолли-бич.
