Не секрет, что большевики одной рукой запрещали, а другой разрешали, и прежде всего для себя любимых. В этом ключе я всегда вспоминаю рассказ Изабеллы Юрьевой, которая, оказавшись в разгар гонений на цыганский романс на закрытом концерте в Кремле, услышала от «всесоюзного старосты» Калинина буквально следующую просьбу:
«Пойте, голубушка, какую угодно цыганщину, советских песен не надо!»[13]
Широко известна другая история, когда Леонид Утесов по просьбе товарища Сталина порадовал Политбюро исполнением блатных песен.
Потому, как только ложилась возможность, на Ленинградской экспериментальной фабрике грампластинок начали печатать ограниченными тиражами пластинки Лещенко, Вертинского, Морфесси, Сокольского и других популярных артистов-эмигрантов. Для конспирации этикетки на них были совершенно чистые и не содержали никакой информации. Владельцы сами писали на них от руки имя и название. В широкую продажу диски не поступали и были доступны исключительно для номенклатурных работников и приближенных к ним особ.
Но песня не соловей — в клетку не посадишь. И потому голоса Петра Лещенко и его многочисленных коллег вольно неслись по улицам и бульварам.
Весной во дворы выносили патефон, и начинались танцы. Конечно, его записи были в дефиците, но то, что большинству советских людей творчество Лещенко было хорошо знакомо, — неоспоримый факт.
В дневниках участника полярной экспедиции Папанина радиста Эрнста Кренкеля есть запись от 1 ноября 1939 года:
Нет сомнений, что на «занятных пластинках» звучал голос Лещенко. Названные песни — только его репертуара. Почему Кренкель не называет имени исполнителя? То ли действительно не знает, а то ли не рискует расписываться в любви к «белоэмигранту».
Одесские моряки, рискуя получить обвинение в контрабанде, везли записи на продажу. Владимир Гридин, старожил «Жемчужины у моря», автор записок о Петре Лещенко «Он пел, любил и страдал» [11], вспоминал о довоенном времени:
