Особого упоминания заслуживают депрессивные фазы, во время которых Чайковского достаточно часто посещали мысли о самоубийстве. Впервые выражено депрессия проявилась в 1865 году. Она возникла из представления о том, что жизнь не удалась: типичная для невроза заниженная самооценка переросла в суицидальные фантазии. После завершения Первой симфонии Чайковский впал в столь жестокое депрессивное расстройство, что врач даже пригрозил направить его в лечебницу для нервнобольных. В письме сестре Саше, написанном в 1868 году, Чайковский собственноручно дает классическое описание важнейших симптомов депрессии: «Нерешительность, безотрадность, апатия (которую он называл ленью и нежеланием разговаривать), разочарованность, нарушение сна, отсутствие аппетита и «расстройство без видимой причины». Этим симптомам сопутствовала общая вялость по утрам. Подобные фазы уныния и «меланхолии», как он сам их называл, многократно повторялись в жизни Чайковского с различной интенсивностью. Естественно, о депрессии в рамках маниакально-депрессивного цикла речь здесь не идет. В этом случае депрессия возникает самопроизвольно, а причиной заболеваний являются в основном наследственные факторы. Депрессивность же Чайковского представляла собой развивающийся реактивный процесс, в котором роль пусковых механизмов играли внешние события или внутренние конфликты. Однако при обеих формах депрессии наиболее опасным симптомом является суицидальность, то есть склонность к самоубийственным действиям. Чайковский в 1877 году также предпринял попытку самоубийства, в котором он увидел единственный выход из невыносимой ситуации, создавшейся в результате его брака. В неврозе Чайковского проявили себя в наиболее тяжелой форме сексуальные компоненты, играющие ведущую роль в созданной Фрейдом конфликтной модели, положенной им в основу учения о неврозах. Согласно Фрейду, эти составляющие невроза могут в гораздо более позднее время проявиться в виде агрессивных реакций, направленных не только против окружающих, но, и в основном, против себя самого. Гомосексуализм обрекал его на жизнь в анонимности и изоляции, заставлял скрывать и камуфлировать сексуальные контакты, что порождало постоянный страх перед разоблачением или даже уголовным преследованием, а также комплекс вины, неимоверно отягощающий психику. Слухи о личной жизни, доходившие до него, усиливали его подозрительность к окружающим и служили пищей для угрызений совести за то, что друзья порой должны были его стыдиться. К этому добавлялась агрессивность по отношению к самому себе, которая опять же усиливала комплекс вины и заставляла бороться против казавшихся ему самому порочных половых извращений любыми доступными ему средствами. Как следует из его дневников, речь шла не только о проблемах с гомосексуальными партнерами, хотя ревность и обиды часто играли определенную роль, но и о проблемах, связанных с нарциссической самооценкой. К сожалению, ни одна из даже самых серьезных его попыток сдержать безудержное удовлетворение сексуальных желаний, которые он сам однажды назвал «зксцессивными», не увенчалась успехом, в связи с чем он сокрушенно писал 23 апреля 1884 года в своем дневнике: «Какое же я все-таки чудовище». Опасность, что его наклонности будут раскрыты, которая «всегда висела над ним, как дамоклов меч», и сознание того, что он не в состоянии собственными силами побороть свою природу, побудили его к отчаянному решению вступить в брак, который повлек катастрофу.
