Повышению кислотности желудочного сока у Чайковского способствовали хроническое, постоянно возрастающее употребление алкоголя, а также рефлюктический эзофагит, то есть воспаление слизистой оболочки нижнего-отдела пищевода, обострение которого, вызвав приступ боли, однажды прервало ночной сои Чайковского. В лежачем положении при таком приступе может возникнуть очень сильная боль, иррадирующая в области шеи и сердца. Когда же пациент садится в постели или встает, то боль утихает. В своем дневнике Чайковский довольно подробно и точно описал такой приступ: после обильной еды и выпивки он лег спать, но ночью проснулся от сильной боли и был вынужден провести несколько часов без сна, сидя в кресле. Такие приступы случались у него неоднократно, и переход из лежачего положения в сидячее неизменно приносил ему облегчение. Итак, диагноз рефлюктического эзофагита, появившегося у Чайковского с середины восьмидесятых годов, можно считать доказанным. Неумеренное потребление алкоголя, многолетнее злоупотребление никотином, инстинктивная половая жизнь, интенсивная творческая деятельность в качестве композитора и дирижера, связанная с напряженными концертными турне, привели к тому, что в 50 лет Чайковский выглядел на десять лет старше своего истинного возраста. Он вполне отдавал себе отчет в том, что зеркало его не обманывает и он состарился слишком рано, но, тем не менее, его шокировала заметка в американской газете, в которой ему дали на вид 60 лет — на 10 лет больше, чем на самом деле. В это время он начал замечать, что у него ослабла способность к запоминанию информации. Сквозь маску, при помощи которой Чайковский в 80-е годы соорудил некий защитный вал вокруг своего внутреннего мира и ценой больших затрат энергии демонстрировал окружающим уверенность в себе, вновь начали проступать его сомнения и упреки совести. Этому кризису середины жизни, в котором проявилась пресыщенность жизнью, безнадежность и депрессивность, во многом способствовал неожиданный и оскорбительный для Чайковского разрыв с многолетним задушевным другом г-жой фон Мекк. Другим решающим фактором этого кризиса стали сложности в гомосексуальных связях Чайковского и порожденные ими чувства ревности и обиды. Казалось, однако, что в момент завершения автобиографической Шестой симфонии, где он в зашифрованной форме сумел выразить драму своей израненной души, ему удалось преодолеть накопленный потенциал внутреннего напряжения. У брата Модеста и ближайших друзей Чайковского сложилось впечатление, что он благополучно преодолел кризис, вновь бодр и доволен жизнью, они не заметили признаков подавленности и тем более стремления к смерти.
В настоящее время доказано, что Чайковский не умер от холеры, как считалось раньше. Мы не будем вновь вдаваться в несуразности, возникшие при попытке подогнать симптомы, имевшие место в последние дни и часы его жизни, под классическую клиническую картину холеры. Выяснилось, что высказанное сразу же после смерти Чайковского подозрение в том, что он добровольно ушел из жизни, оказалось верным. Найденные сравнительно недавно документы доказывают, однако, что его самоубийство не было следствием внутреннего порыва, а было ему предложено так называемым «судом чести» в качестве альтернативы публичному скандалу с непредсказуемыми последствиями. Точнее сказать, такое решение Чайковскому было навязано. Говорить о добровольном уходе Чайковского из жизни можно лишь в том смысле, что он действительно принял это чудовищное предложение. Это самоубийство было спланировано до мельчайших деталей, очевидно, для того, чтобы оно не стало достоянием общественности. Должно было возникнуть впечатление, что Чайковский погиб, так сказать, естественной смертью от последствий опасного заболевания. В эти дни в Петербурге еще не вполне схлынула эпидемия холеры, и, похоже, была достигнута договоренность придать самоубийству такую форму, при которой оно как можно больше походило бы на случай холеры со смертельным исходом.
Предполагается, что яд Чайковскому передал адвокат Август Герке, один из участников упомянутого выше суда чести. Предлогом для визита Герке стали переговоры, которые он от имени издательства Бесселя вел в то время с Чайковским. В биографии, написанной Модестом, этот визит не упоминается, но его совершенно однозначно подтвердил сам Василий Бессель в «Русском музыкальном журнале».
