- На первом курсе произошло кое-что, из-за чего я стал догадываться, а на втором - ещё кое-что, благодаря чему я удостоверился. Не говорил никому по понятным причинам - я был слишком слаб, чтобы за себя постоять, если об этом узнают не те люди. Я вообще не собирался никому в этом признаваться, но Барти раскрыл меня, есть у него такая способность. Когда мы этим летом перехватили власть, он на радостях проболтался обо мне. На день рождения я как раз снимал метки у бывших азкабанцев на средиземноморской даче Люциуса - вот там меня и признали.
- Барти - это кто?
- Бартемиус Крауч-младший, он с начала Тремудрого турнира исполнял под обороткой роль Бартемиуса Крауча-старшего, главы Отдела международных отношений. Вот думосброс, я специально тебя сюда привёл и покажу тебе всё, что ты спросишь и что я смогу. Мне, правда, не хочется, чтобы ты вдруг... ну, в общем...
- Я, конечно, посмотрю, мне интересно, но только... - Тед улыбнулся свой обычной мягкой улыбочкой, - ...никогда не сомневайся во мне, сюзерен. У нас общая аура, поэтому ты знаешь, как я к тебе отношусь, а я знаю, как ты ко мне относишься. Если нам еще можно скрыть друг от друга факты, то отношение - никак не возможно. Впрочем, ты всегда насчёт этого тупил.
Мои губы против воли расползлись в ответной улыбке. А ведь еще год назад я вообще не умел улыбаться, а только прикидывался, что улыбаюсь.
- А я-то боялся, что ты будешь бояться, - абсолютно искренне сообщил я.
- Но ты же давно знал, кто ты такой, и всё равно был таким, каким я тебя знаю, - резонно ответил он. - Ты не помнишь прошлую жизнь, но даже если и вспомнишь, то не станешь из-за этого меняться, потому что привык к этой. Ты очень устойчив к любым влияниям, сюзерен.
Это он верно подметил. Не знаю конкретно, что и как отделяется от души в хоркруксы, но остаток получился очень монолитным.
Мы засиделись в смотровой за полночь, пока я заполнял для Теда пропуски и недоговорённости в моих приключениях за годы учёбы, сопровождая их иллюстрациями из воспоминаний. Про зеркало и про Тома, спрятанного Дамблдором, включая интимную сценку, которую я застал. Про Тайную комнату, Шшесса и Тома-в-дневнике. Про мою кровь, отданную Хогвартсу, и про хронопетлю, в которую попала Гермиона. Про попытки убить меня во время турнира. Про налёт на Азкабан и про слежку за Орденом Феникса. Про Барти, азкабанцев и про признание меня Долоховым. И это было еще самое главное, я много чего по мелочам пропустил, иначе мы и до утра не уложились бы.
Дела прошлые, теперь можно было и рассказать.
Когда мы закончили с воспоминаниями, Тед отсоветовал мне признаваться кому-то ещё. Он рассудил, что для дела не так уж и важно, кем я был прежде, поэтому незачем людей пугать, а лучше просто сказать при случае, что меня устраивают эти слухи. И аргумент у него был самый неотразимый: "Никто из них не знает тебя так, как я, поэтому я в них не уверен".
Скрытность он тоже ставил очень высоко. Моя школа.
Но опасные слухи обо мне не спешили расползаться. Кто был осведомлен, хранили тайну и поглядывали на меня с почтительным ожиданием - чего ожидали, я не знал и не догадывался, сам я в ближайший год не собирался с ними связываться. Остальные, как и прежде, глазели на меня, как на того самого скандально известного Поттера, главного героя почти всех мало-мальски примечательных хогвартских событий за последние годы.
Уже через день после начала учёбы Джастин спросил, когда я собираюсь набирать новичков в клуб. Оказывается, хаффлпаффцы замучили его этим вопросом. Из-за конфликта с Драко я не собирался устраивать новый набор, но теперь оказался перед фактом, что придётся это сделать ради поддержания видимости, что у нас всё в порядке. Да и с Драко придётся хоть сколько-то, но замириться - Люциус мне нужен.
Я сказал Джастину, что несколько дней мне понадобится на неотложные дела, а пока попросил приглядеться к кандидатам. Точно такое же задание я выдал и Гвардейцам, предложив прикинуть, кого они хотят себе в друзья, а кого не хотят, и почему. Это было важно, потому что всем им предстояло работать вместе.
На третий день учёбы в Хогвартс явилась мамаша Уизли - требовать возмещения нанесённого её семье ущерба.
Позже мы узнали, что она напросилась к директору и два часа мотала ему нервы, вымогая компенсацию от школы, но мистер Ранкорн твёрдо стоял на том, что это её личное дело. Её, а также некоторых инициативных учеников, за деятельность которых поручился её муж. Когда настало время ужина, Ранкорн стал выпроваживать её, но миссис Уизли настояла на встрече с некоей наиболее инициативной ученицей.
А в этот вечер мы увидели, что наш директор явился на ужин в компании толстой и приземистой неряшливой бабы во всей её пролетарской непосредственности. Баба была встрёпанной и раскрасневшейся от злости, она грозно оглядела столы учеников и, обнаружив Гермиону, решительно направилась к ней.
