Я умел это. Давно. Дядя Вася Постников научил. После одной драки с мальчишками с соседней улицы. Мне разбили нос и губы. Дядя Вася увидел меня в самом плачевном состоянии. Тогда он и сказал мне: «Нужно вот так: ребром ладони — наотмашь, — и рубанул, рассек взмахом руки воздух — Понял?» И я ответил: «Понял».
…Пызя хрипел:
— Ты у меня не был, ничего не видел… не видел… Ни единый дух не узнает, что ты у меня видел…
Я до боли в суставах выпрямил ладонь и резко, со всей силы послал ее в сторону Пызи. И сразу мне стало легко: старик отпустил ухо. Я отскочил и только тогда посмотрел на Пызю. Да, я попал именно туда, куда хотел: по ребрам правого бока. Ведь старик держал меня правой рукой, и бок у него был открыт… Пызя хватал ртом воздух.
— Что, словил? — сказал я, задыхаясь от ярости и обиды. — Будешь другой раз за ухо хватать… Это тебе не деньги считать… У-у, плесень… Пожалел тебя Чапаев, а надо было бы к стенке поставить, чтобы простых людей не грабил…
Пызя отдышался. С ненавистью посмотрел на меня. Сказал:
— Чапаева-то нет, а я жив…
— Помрешь скоро.
Солнце уже скрылось где-то за горизонтом. От забора, отгораживающего сад, протянулась широкая неровная тень. Пахло яблоками. Овчарка гремела цепью.
Я позвал Арика.
— А! — откликнулся он и выглянул с чердака.
— Слазь.
— А где Пызя?
— Слазь, тебе говорят. Не будет Пызи.
Арик послушно спустился на землю, спросил:
— Ты чего?
— Ничего. Пойдем к дяде Васе.
— Зачем? Поздно уже.
— Пойдем, дорогой скажу…
У дяди Васи была Киселиха. Увидела нас, улыбнулась как-то немножко виновато и ласково. И я узнал ту самую тетю Катю, которая когда-то угощала меня пирогами с капустой. Как она не походила на Киселиху — базарную торговку!
Тетя Катя на кухне мыла посуду. Большие руки ее, распаренные в горячей воде, ловко вертели тарелки и ложки. Дядя Вася сидел у стола и читал книгу. Увидел нас, зарокотал:
— А, воробьи пришли! Ну, проходите, гостями будете… Катя, приготовь-ка нам чайку!
— Не нужно, — покосившись на кухню, буркнул я, — мы с серьезным разговором пришли…
— Вот как… Что ж, давайте поговорим. Присаживайтесь поближе… Ну-с, слушаю…
Мне не понравилось это «ну-с». Прозвучало оно как-то не к месту и не в лад с моим настроением. И почему-то впервые я почувствовал себя здесь лишним. Когда мы шли сюда с Ариком, думал: вот придем и единым духом выложу обо всем, что произошло, а пришли, и у меня пропала охота говорить. Тетя Катя гремела тарелками, и этот звяк тоже был лишним — он мешал мне.
— Что же молчите-то? — спросил дядя Вася. — Так разговора у нас не получится.
Арик толкнул меня в бок:
— Говори.
Я взглянул на дядю Васю и отвернулся: глаза у него смеялись. Ну да, как тогда, до войны, когда он бегал с нами, пацанами… И это тоже было не в лад с моим настроением.
Дядя Вася полистал книгу, которую читал до нас. Повертел ее, захлопнул и показал нам.
— Читали?
«Чапаев» Фурманова! Еще бы не прочитать такую книгу! Я проглотил ее за одну ночь. Закрыл последнюю страницу на рассвете и не мог потом никак заснуть…
— Ясно, читали, — ответил я хмуро.
— А я еще раз решил перечитать… Приковылял сегодня в горком партии, зашел в библиотеку и попросил, чтобы мне отыскали ее… Да, я забыл сказать вам: на работу через недельку выхожу… На работу! — Дядя Вася подмигнул мне, будто хотел сказать: «Знай наших!» — и отложил книгу, погладив ее обложку большими руками.
Позвякивание тарелок на кухне прекратилось. В комнату вошла тетя Катя. Снимая фартук, сказала:
— Мешаю, наверно, я вам — не клеится у вас разговор. Пойду, у самой еще дел много.
Дядя Вася кивнул:
— Спасибо, соседка… Заходи.
— Зайду… Ну, до свидания, мальчишки…
Киселиха ушла, и тогда я заговорил-заговорил, преодолевая неясную тревогу и вместе с тем заново переживая все, что произошло у набитого деньгами сундучка. Дядя Вася хмурился, а когда я начал рассказывать о том, как Пызя крутил мне ухо и обещал открутить его напрочь, вдруг расхохотался, запрокинув голову назад. Прыснул Арик, а глядя на них, засмеялся и я. И стало мне сразу легко и просто, и дядя Вася опять стал для меня близким и доступным человеком — смех как будто стер ту незаметную, но порой очень ощутимую грань, которая отделяет мальчишек от взрослых, хотя они и являются друзьями.
Отсмеявшись и вытирая выступившие слезы, дядя Вася попросил:
— Ну, ну, рассказывайте дальше… И что же ты сделал?
Я рассказал. Помолчали. Лицо у дяди Васи было задумчивым, на лбу появились глубокие продольные складки. Арик накручивал кончик своего чубика на указательный палец.
— Что ж, — вздохнул дядя Вася. — Дело серьезное, может быть, даже серьезней, чем нам кажется. Я поговорю с кем следует… Вот выйду на работу и сразу же поговорю… На работу! Звучит, а? — И дядя Вася вдруг опять подмигнул мне веселым глазом.
