Водоразборная колонка находится за квартал от базара. Мы набираем в ведра холодной прозрачной воды, закрываем ее приготовленными заранее фанерками, чтобы не попадал сор. С первых шагов Валька расплескал почти полведра, и штанина у него мокрая, а на щекастом, раскрасневшемся лице — досада. Позади нас шагает Арик. К моему удивлению, шагает он свободно, чуть прихрамывая, и не выплеснул из ведра ни одной капли.
Киселиха уже где-то на толчке. Покидая нас, приказывала: «Кричите во все горло, не бойтесь, зазывайте людей — больше заработаете». А я чем ближе подходил к базару, тем больше робел, чего-то стеснялся. Ну как это так, брать деньги за воду? Ведь вода и… все. Никогда не видел, чтобы продавали обыкновенную воду, только что набранную из колонки. И придумает же эта Киселиха… У входа на базар договариваемся:
— Ты, Валька, пойдешь в одну сторону, Арик — в другую, а я — на толчок. Как народ начнет расходиться, встретимся здесь же, договорились?.. Добро, поехали…
Валька заорал первым, заорал оглушительно и почему-то басом:
— Ко-ому воды холодной? Подходи, есть вода холодная!
И сразу к нему подошли три тетки.
— Почем за кружку, мальчик? — спросила одна из них.
— По два рубля, а если скажете дорого — по рублю, я не жадный…
Тетки засмеялись:
— Ишь ты, какой бойкий… Ну, дай-ка кружечку испить, страсть как хочется.
— Пейте на здоровье!
И вот Валька сунул уже три рублевые бумажки себе за пазуху, посмотрел на нас, ощерил зубастый рот и опять заорал:
— Кому воды холодной? Кто хочет пить, налетай — подешевело! Пейте, а то вода скоро кончится! Кому водички?
— Видел? — спросил я Арика. — Вот тебе и Валька Шпик!
— Видел, — хмуро ответил Арик и, прихрамывая, заковылял в свою сторону. Обернулся, хотел еще что-то сказать и, не сказав, махнул рукой.
В толпе меня сразу окружили потные, с распаренными красными лицами, обвешенные тряпьем барахольщицы.
— Почем? По рублю? Да ты что, милай?
— Не хочешь, тетя, не бери, — ответил я, не глядя на нее. — Ведь я не навязываю…
— Хорошая водичка, холодненькая, — возвращая кружку, говорит одна из них. — Дай-ка еще, умаялась я нынче…
— Пра, холодная? — недоверчиво спрашивает ее другая.
— Не вру… Видишь, — пью…
— Тогда и я испью кружечку, натерпелась…
Рубли я сую тоже за пазуху, предварительно затянув пояс на штанах. Удивительно, страшновато и стыдно: уж больно легко достаются рубли-то. А вдруг случится что? Ну хотя бы потому, что все из одной кружки пьют… Но рассуждать некогда: воду требуют наперебой, и вскоре ведро пустеет. Бегу во весь дух к колонке, набираю воды и опять кричу уже без всякой опаски, без стеснения:
— Кому свежей, холодной воды?
Увидал тетю Катю.
— Дай-ка водицы… Не клеится у меня сегодня. Со зла да с жары сомлела… Ох, черт! — Жадно выпила из кружки, попросила еще, тоже выпила. — Фу, хоть остыну малость. Раскалилась, как кочегарка, от злости… Наверно, поэтому и не получается у меня. А ведь каждому угодить надо… — И протянула два измятых рубля.
— Что вы, не нужно, — отказался я. — Со своих зачем брать?
— Бери, — сердито сказала Киселиха. — За работу. Бери, а то по шее дам.
Взял, и настроение сразу испортилось. Почувствовал усталость, голод, жару. Резче запахло потом, пронзительней и неприятней зазвучали зазывающие, уговаривающие, настаивающие, предлагающие голоса торговок. Захотелось выбраться из толпы и уйти куда-нибудь за город, на высокую гору, подставить лицо ветру, пропитанному ароматами трав…
Но кричу, пересиливая себя:
— Кому воды холодной?
Увлекаюсь опять. Накатил базарный азарт погони за рублем: больше, больше! И сую за пазуху смятые в комок бумажки и уже потерял им счет…
После полудня толпа начинает редеть. Воду берут неохотно. Подойдет кто-нибудь, спросит: «Почем?» — и отойдет. Непонятно, почему. Солнце жарит вовсю, и, конечно, многие не прочь бы попить. Но что-то случилось. Странно и как-то беспокойно вокруг. Лица у людей сумрачные, с тоскливыми ждущими глазами. Решил: хватит, нужно шагать домой. И неожиданно увидел Пызю. Что он здесь делает, ведь его место в «табачном ряду». Ага, вон что! Яблоки!
Они лежат кучками — по три яблока в каждой. Румяные, налитые, прозрачные — вот-вот лопнут, и брызнет, закипит пенистый ароматный сок.
— Здравствуй, Михал Семеныч! — нарочито весело крикнул я и подумал о разговоре с дядей Васей, который обещал «поговорить с кем следует».
— А-а, ты… Здоров, здоров. Как торговлишка-то?
— А у вас как?
— Хе-хе-хе… Хорошо!.. — отвечает Пызя, и глаза у него блестят молодо, лихорадочным ярким блеском. — Дай водицы, сушь в глотке…
— Ишь, какой хитрый, — отвечаю я и отодвигаю ведро подальше. — Заплати сперва, а потом проси…
Я ненавижу Пызю, ненавижу всем своим существом: только увижу его, и во мне что-то взъерепенится, ощетинится, и тогда я готов на все, чтобы только вывести Пызю из себя, заставить рассвирепеть… Смотрю на него, а в груди что-то шевелится, горит, и голова немного кружится, становится легкой и невесомой…
