Гермиона перебирала стопки бумаг, лежащие на столе, раз за разом, пока эти движения не стали автоматическими. Она старалась сосредоточиться лишь на дежурстве, пытаясь не заплакать. Утренняя ссора с Гарри и Роном сильно ударила по девушке, какой бы стойкой она не была.
Было так больно и противно, что хотелось просто зарыдать, уткнувшись красным носом в подушку.
Неужели они не понимают, что Малфой это нечто большое, чем “хорошая девочка запала на плохого мальчика”?
“Он ведь… Мерзкий трусливый ублюдок, которого ты столько лет ненавидела”, — зашептало сознание.
Конечно, она могла понять поведение своих друзей. Общение… связь с Драко для них нечто, сродни предательству. И да, Грейнджер не могла отрицать того, что она вела бы себя точно так же, если бы кто-то из них встречался с Пэнси.
Фу, даже одна картинка в воображении вызывает приступ тошноты.
Но что она можно сделать? Разлюбить его? Открыть глаза на то, какой слизеринец подонок?
Так она и без них об этом знает, но от этого любит Драко не меньше.
Черт его подери…
Угораздило же связаться с таким, как он. Такое впечатление, будто бы на нее западают лишь те, кто любит причинять боль. Что Ленни, что Драко… обоим нравилось унижать и властвовать, оба обращались с ней, как с мусором.
Девушка была словно бутылка, которую туда-сюда швыряет морской прибой. Притянет к себе, завлечет на глубину, и вновь резко выкинет на берег, сильно ударив об острые камни.
Гриффиндорка прикрыла глаза, стараясь представить перед собой море. Она видела его очень давно, когда, будучи маленькой веснушчатой девочкой, проводила время у тети. Она отчетливо помнила запах соли и водорослей, свежий бриз, ласкающий лицо, и невероятное ощущение свободы…
Ее прервало легкое покашливание и чей-то недовольный вздох.
Вот он, стоит с таким видом, будто бы прождал целые сутки, сидя на неудобной кушетке. Глаза потемнели, лицо холодное и бледное, как никогда.
Все вернулось на свои места: нежность к Гермионе парень проявлял лишь тогда, когда был, как говорится, “в стельку”.
— Ты пришел? — голос глухой и сиплый. Отводит взгляд.
Отводит, чтобы не увидеть презрение и ледяную ярость.
Кожа, словно бы стала прозрачной, и никакая мантия не защитит от холода, который волнами исходит от Малфоя. И на секунду ей стало страшно, безумно, неистово страшно.
Вдруг он решился? Вдруг волосок, на котором держалась ее жизнь, оборвался? Неужели это — конец?
Конечно же, глупо, ужасно глупо. Драко ведь не станет убивать девушку прямо посреди школы, он же Пожиратель смерти, а не самоубийца.
Это умозаключение немного успокоило Гермиону, но ничто в данный момент не могло утихомирить звук бешено бьющегося сердца — каждый удар, словно выстрел.
Оглушающий, будоражащий, громкий.
Сглотнула, сжимая край стола с такой силой, что старое дерево стало поскрипывать и трещать.
Почему он молчит? Почему ведет себя так, будто бы готов придушить?
Что-то бежало по венам вместе с кровью — грязной, магловской кровью. Что-то, по ощущениям похожее на кислоту, разъедающее кости, превращающее их в горстку белой пыли; яд, приносящий адскую боль и головокружение.
— Ты опоздал.
Снова тишина. Ни единого звука, кроме скрежета мебели, и ее тяжелого дыхания. Только едкий запах страха и ничего больше.
Не мигает, смотрит, всё так же внимательно, не отрываясь.
Хочется убить. Господи, как же ему хочется ее убить. Прижать к стенке и сжать тонкую шею, наорать, выплеснуть то, что испепеляло слизеринца изнутри.
Ревность, тупая ревность, от которой враз заканчивался весь кислород. Его, блин, просто не было. Лишь она и ничего больше.
— Да, и что? Пришел же.
И холодок пробежался по телу, словно бы снег, падающий за окном, пробрался в кабинет зельеварения и теперь оседал на ее волосы, на помятую одежду.
Драко же казалось, что яркое солнце далекой пустыни сейчас висело над Хогвартсом, что его лучи до невозможности нагрели каменные стены, а теперь поджаривали всех обитателей школы.
— Все хотел спросить, как протекают веселые деньки с Уизли?
Неуместно.
Как же это было, блядь, неуместно.
Просто охренеть, какой идиотский вопрос. Но, как только Малфой ступил на порог этой комнаты, в тот же миг слова были готовы сорваться с языка.
Гриффиндорка застыла, буквально. Как чертова римская статуя. Глаза походили на два огромных блюдца, а рот приоткрылся в немом удивлении.
Что он, блин, мелет? Причем тут вообще Рон?
— Заткнись и помоги мне с бумагами.
Хотела не выказывать страха, безуспешно. Все эмоции, как на ладони, все без остатка. Ему не составит труда прочесть ее всю, словно излюбленную книгу.
И нет, Драко не волнует, что он претендует на что-то личное, его не мучает совесть. В открытую изучает ее, залазит в самые скрытые частички сознания.
Это неправильно.
Неправильно для других, но не для него. Ему позволено все, если Малфой может что-то взять, то берет это без остатка. А последствия… О них он будет думать потом.
Смех, каркающий, разразился по комнате, врезавшись в хрупкое сознание девушки. Смех, вызывающий озноб, заставляющий сжаться в тугой комок.
Дура, какая же она дура.
Наивная идиотка.
