Было бы глупо думать, что Мэттью никогда не смотрел что-либо неприличное, или что его по ночам не преследовали мокрые сны, когда наутро он просыпался с испариной на лбу и с растрёпанными волосами, которые тот отрастил немного, позволяя им свободно прикрывать уши, чуть касаясь скул.
– С вами мне интересно, и моё свободное время будто бы обретает смысл.
Его наивный вывод заставил Доминика сжать пальцами обивку дивана. На что надеялся Ховард, когда соглашался проводить время с Мэттью? Надеялся ли он, что это продолжится не очень долго, а после Беллами попросту уйдёт, делая вид, что ничего не было? Честно говоря, Доминик и не думал о том, что могло быть в будущем, и только поэтому согласился, соблазнённый незнанием. Он всю жизнь был твёрдо уверен, что случайности не случайны, а подросток, ищущий внимания учителя, не мог быть отвергнут как что-то ненужное – ему нужно было помочь. Особенным альтруистом Доминик никогда не был, но на этот раз, соблазнённый комплиментами и внимательными глазами, которые загорались, стоило ему обратиться к Беллами на уроке, был вынужден впутаться во всё это.
– Расскажите мне о себе, – этот вопрос прозвучал одновременно и внезапно, учитывая ситуацию и разговор, который они вели, и совершенно ожидаемо, потому что когда-нибудь Доминик должен был рассказать Беллами о себе хоть что-то, что не включало бы в себя бытовые неинтересные факты.
– Что ты хочешь узнать? – Доминик облокотился на подлокотник дивана и устроился удобнее, готовый отвечать на самые каверзные вопросы.
– Вы говорили, что год назад что-то случилось. Что-то страшное, из-за чего вы стали другим.
Терзаемый сомнениями, Доминик потёр лоб и смахнул чёлку с глаз, напомнив себе, что неплохо было бы наведаться к парикмахеру. Вопрос повис в воздухе, и Ховард размышлял о том, что он может рассказать Мэттью, а что нужно было утаить до поры до времени, пока ситуация не стала бы либо более ясной, либо более накалённой, когда сил терпеть осталось бы не очень много. Но оперировать памятью о Джиме подобным образом совершенно не хотелось; Доминик столько времени держал это горе в себе, что понятия не имел, как рассказать людям о том, что человека, которого он любил столько лет, не стало.
– Его звали Джим, – начал Доминик, сомневаясь в каждом последующем слове. – Он был на пару лет младше меня, мы познакомились на одном мероприятии, если это можно так назвать…
В голове всплыла целая череда ярких образов, не омрачённых ничем, и от этого на душе стало необычайно легко. За целый год хандры Доминик научился думать о Джиме как о ком-то, кто подарил ему незабываемые впечатления и свою любовь, которую можно было почувствовать и сейчас. И она искала выход, нацеливая своё внимание на школьника, который пока что и не подозревал о том, о чём его учитель должен был рассказать ему в течение нескольких последующих минут.
Тематическая вечеринка была совершенно свободной от предрассудков, и уже через несколько часов после начала Доминик обнаружил себя в компании голубоглазого брюнета, глазеющего на него заинтересованно, но не жадно, как все остальные, кто подходил, надеясь познакомиться. Тогда Ховард мог похвастаться необычайной общительностью и жизнелюбием – он и был таким, пока события не стали разворачиваться в трагическом направлении, лишая его год за годом близких людей.
Сначала это был отец, не доживший и до пятидесяти. Эта потеря омрачила жизнь Доминика, и если бы не мама и Джим, он вряд ли бы справился с этим горем. Но через пару лет не стало и матери – она заболела раком, обнаружив эту болезнь только на последней стадии, когда шансов на ремиссию уже практически не было. Рядом остался только Джим, обнимающий по ночам, успокаивающий днём, обещающий, что они построят свой дом, будут счастливы вместе. Так и случилось, и боль ушла ненадолго, пока год назад ночь не разорвал телефонный звонок.
В трубке холодно звучал голос сестры Джима – она никогда не любила Доминика и всячески выражала своё презрение, стоило им пересечься на семейном празднике. Тогда она сказала, что Джим разбился в автокатастрофе, а на вопрос, когда состоятся похороны, ещё более грубо ответила, что их семья выразила желание, чтобы Ховарда на них не было. Ему не позволили даже попрощаться, убедиться, что Джима больше нет, что всё это не страшный сон или какое-то гнусное враньё, нацеленное на то, чтобы разлучить их.
Доминик рассказал всё это Мэттью на одном дыхании, с каждым словом понимая, что тот теперь вряд ли будет тянуться к нему, как прежде, а может даже в ужасе попросит покинуть его дом, мотивируя это тем, что подобным извращенцам здесь не место.
Но в ответ Доминик услышал только тишину, а после поднял взгляд, встречаясь с грустными глазами Мэттью, наполненными такой болью, которую он не мог пережить, пропуская всё через себя – любое переживание окружающих его людей, каждую потерю. Ховард и забыл, что Беллами никогда не оставался равнодушным к чужому горю, особенно когда этот человек – тот, с кем он проводил уже не первую неделю после занятий.
