МЫ МЕРТВЫЕ полностью

Тиннстра прикусила губу, чтобы сдержать крик, и посмотрела на Зорику:

— Она знает?

— Конечно, нет.

Тиннстра уставилась на спящего ребенка. Ей лучше не знать. На Тиннстру возлагались большие надежды, связанные с тем, что у нее был знаменитый отец, и она их не оправдала. Будущее мира зависело от Зорики. Как кто-то мог бы с этим справиться?

И это только в том случае, если Аасгод не умрет и Тиннстра сможет ее уберечь. Да помогут им всем Четыре Бога. Все это было слишком тяжело вынести. Ей хотелось кричать. Ей хотелось убежать. За свою жизнь она подвела всех, кто когда-либо от нее зависел. Она не хотела ответственности. Почему я? Почему я должна это делать?

Но она знала ответ на свой вопрос. Потому что я решила вернуться и спасти девочку. Я могла бы ее оставить тогда. Я могла бы ее оставить потом. Но я этого не сделала, потому что не могу. Ей нужен кто-то — и я все, что у нее есть.

29

Дрен

Киесун

Дрен сильно ударился о воду. Было холодно, так чертовски холодно, но он зажал рот, все инстинкты работали, чтобы сохранить ему жизнь. Вес стула, к которому он был привязан, тянул его вниз, в темноту. Он извивался и напрягался в веревках, но ничего не менялось. Паника вспыхнула в его груди.

Он тонул быстро. Об этом позаботился стул. Тени мелькали по его лицу, потревоженные его появлением. Он выпустил изо рта пузырек воздуха и наблюдал, как он устремляется к поверхности, забирая с собой немного жизни, когда почувствовал нарастающий гул в ушах.

Дно подошло с легким толчком, и он лежал там среди обломков и хлама, водорослей и камней. Холод мешал думать, и он чувствовал, как воздух прижимается к внутренней стороне его губ, стремясь вырваться из легких обратно на поверхность. Он выпустил еще один пузырек. Он ничего не мог с этим поделать. Ничто не могло это остановить.

Он не хотел умирать здесь, в темноте. Один. Забытый. Он хотел, чтобы кто-нибудь его спас, притащил обратно, сказал ему, что все будет хорошо. Он хотел свою мать. Он хотел... Нет. Он не был тем мальчиком. Он был волком, воином. Он будет сражаться до конца.

Он должен освободиться. Он должен жить.

Нож. У него все еще есть нож. Тот, что в ботинке. Тот, который нашли бы чертовы шулка, если бы потрудились обыскать его как следует. Надежда. Он провел каблуком по ножке стула, почувствовал, как ботинок сдвинулся, пошаркал по грязи, почувствовал, что ботинок сдвинулся еще немного. Разочарование смешивалось с гневом и боролось со страхом, когда он передвигал ногу на долю дюйма за раз. Краем глаза он увидел, как еще один пузырек драгоценного кислорода скользнул мимо его губ.

Темнота навалилась на него, когда потребность дышать вытеснила все его мысли, и грудь начало сводить спазмами, как будто ему нужно было откашляться. Я сейчас умру. С его губ сорвалось еще больше воздуха, унося с собой часть боли, и он наблюдал, как пузырьки поднимаются к поверхности, так далеко. Я сейчас умру.

Нет.

Усилием воли Дрен подавил панику. Что бы ни случилось, он будет бороться. Он не собирался умирать среди мусора в гавани. Он не позволит Джаксу победить. Он лучше него. Лучше, чем этот гребаный шулка. Он посмеется последним. Месть.

Он пошевелил ногой, почувствовал, как ботинок расстегнулся, нога соскользнула. Нож блеснул в иле. Если бы только не было так трудно думать. Его легкие горели от того малого количества воздуха, от той малости жизни, которая у него осталась.

Он крутанул стул, пытаясь подобраться поближе к лезвию, его пальцы отчаянно тянулись к нему. Его грудь свело судорогой. Всего этого было слишком много. Больше воздуха вылетело из его губ. Давление ревело в голове. Он сдвинулся еще на дюйм, и еще. Почему бы не умереть? Кто будет скучать по нему? Почему он сражается? Лучше присоединиться к своим матери и отцу. Лучше сдаться…

...Он прикоснулся к лезвию. Сильное. Крепкое. Острое. Обхватил пальцами рукоять. Почувствовал заключенную в ней силу. Жизнь и смерть. Его жизнь. Он повернул нож так, чтобы лезвие могло работать с веревкой.

Боль в голове и в легких превосходила все, что он когда-либо испытывал. Веревка врезалась в него, даже когда он ее резал, делала все возможное, чтобы удержать его, убить. Рев исчез из его головы. Все стало тихо. Осталось только жжение в груди и постоянное давление. Это говорило ему, что он все еще жив или что он умирает. Он не был уверен, что именно.

Его рука плавала перед ним, словно сделанная из ничего. Он зачарованно смотрел на нее, видя порезы от веревки и ножа, следы крови, пока не понял, что его рука свободна. Оборвалась одна нить веревки, затем другая. Изо рта у него вырвалось больше воздуха. Последняя нить оборвалась, и его вторая рука была свободна. Он царапал воду, как будто море было грязью, в которой нужно было копаться. Гнался за пузырьками воздуха, которые бежали перед ним. Увидел свет, зовущий его.