Пришла очередь Зимина рассказывать. Только что он приготовился изложить заранее выдуманные черты своей биографии, как услышал ровное дыхание спящих.
На другой день Байкалов явился в служебный кабинет Агапова. Сначала он сел возле письменного стола, но тотчас поднялся и начал ходить. Остановился около макета и стал в раздумье барабанить пальцем по стеклянной поверхности Карчальского озера.
— Товарищ Агапов!
— Ну, если с «товарищ Агапов» начинается, стало быть, скажете что-нибудь неприятное.
Байкалов чуть улыбнулся. Да, это подмечено верно.
Если он в хорошем расположении духа, он обратится неофициально, на правах дружеских отношений. Но на этот раз он был явно озабочен.
— Летчица Кудрявцева... Она у вас остановилась...
— Дальше?
— Какое впечатление она на вас произвела?
— Хорошая девушка. Жена от нее в восторге. Да и Горицветов хвалит, а уж он зря не станет хвалить. Чем она вас заинтересовала?
— Мне не дает покоя история с Ярцевым. Под носом у нас жил диверсант! Сделал свое дело — правда, с просчетом — и так ловко скрылся. Очень неприятно.
— Ну что ж, вполне естественно, что к нам засылают наиболее ловких и хитрых людей. Досаднее, что Ярцев — рабочий человек, механик... прожил у нас не один десяток лет... и оказался врагом. У него, что, и семья есть?
— Детей нет. Жена только, кажется.
— Вот и я не знаю. Вообще-то на аэродроме как будто ничего народ? Черепанов мне не нравится.
— Черепанов — проходимец. И художник, и спекулянт... и чтец, и на дуде игрец... В общем, у меня осталось впечатление какой-то неясности, чего-то недоговоренного от всех разговоров с аэродромовскими работниками. Начальник аэродрома — неавторитетный какой-то.
Агапов усмехнулся:
— Капитошей они его зовут. Ничего, по-моему. Простенький, бесхитростный человек. Дело знает. А с Ярцевым там никто как будто не дружил. Держался он обособленно, замкнуто... Следственные органы этим занимаются, они разберутся. А у меня, видимо, здоровый инстинкт или просто под счастливой звездой родился: на самолет с подпиленным тросом жесткого управления не сажусь, мне подавай исправный.
— Плохие шутки, Андрей Иванович. Меня так ярость охватывает при одной мысли о том, что подготавливалось. Какая гадость! Какая подлость! А доктора Комарова уж не вернешь... Какой человек был!..
— Война, Модест Николаевич! Война! Самая подлейшая разновидность войн... А с Ириной Сергеевной вы побеседуйте, самое будет лучшее.
На этом они расстались.
Вечером Ирина сидела в кабинете начальника политотдела и подробно рассказывала о своем полете, о начальнике аэродрома, об аэродроме вообще. Ярцева она как будто хорошо знала и никогда бы не подумала...
— А на кого скорее всего вы могли бы подумать?
— Там есть слесарь Черепанов... Жора... Его все знают. Он, по-моему, из блатных или что-то в этом роде. Во всяком случае несуразный парень. Но для такого дела... Как вы думаете? Надо характер иметь?
Байкалов слушал. Слушал и курил. Он старался припомнить, почему ему так знаком ее голос. Где он слышал этот голос? И эта манера слегка откашливаться... Но не было никаких оснований думать, что он где-нибудь встречал ее.
Когда Байкалов стал расспрашивать ее о семье, о ней самой, Ирина охотно рассказала о своей жизни. Отец — издательский работник в Уфе. У него свои понятия о воспитании. Считает, что детей нечего воспитывать, наоборот, взрослым следует воспитываться у детей. С Ириной они были друзьями. Играли в шахматы, ходили на лыжах, потихоньку от матери удирали в кино.
— Мама говорила, что отец балует меня. А надо сказать, что мама воспитывала нас обоих — и меня, и отца. Но она только притворялась строгой. Сама смеется: «Надо же хоть кому-нибудь в семье быть строгим, а то, что же получится?» И мы слушались ее.
Байкалов задавал ей все новые вопросы.
— Мы, Ирина Сергеевна, не можем успокоиться с этим происшествием на аэродроме. Ведь подумать, что здесь, рядом с нами, жил негодяй, который только ждал случая, чтобы, как змея, ужалить! С Агаповым у него сорвалось, но человек-то погиб... Советский человек! И какой! Между прочим, такие, как доктор Комаров, редко встречаются. Я его знал. Скажу вам откровенно, Ирина Сергеевна, мне не совсем понятно ваше безмятежное спокойствие. Я слушал вас внимательно, чувствую, что вы хороший человек и семья у вас хорошая. Но почему, черт возьми, вы спокойны?! Не вы спросили, а я вам сам стал рассказывать о докторе!
— Я, товарищ Байкалов...