— Это интересно, — отозвался Василий Васильевич, почувствовав, что здесь можно будет поспорить.
— Послушаем, — согласился Агапов.
— Счастье — это всем понятно. Это значит — сияет солнце и радуется душа! — воскликнул Агаян и опять посмотрел на Ирину.
— Космополит представляет историю народов как общий поток с одинаковыми чертами и проявлениями. Ложь! Судьбы народов очень различны!
— Верно! — воскликнул Василий Васильевич, запуская пятерню в свою бороду и выжидая момента, чтобы сказать и свое слово.
— Мы, русские, в вековой борьбе за сохранение самого своего существования выковали крепкую волю. С востока двигались дикие орды. Мы остановили нашествие, о нас сломали копья Чингисханы. Тем самым мы спасли и Европу. Так создавался наш народ...
Ирина внимательно смотрела на Байкалова. Ей нравилась его манера говорить.
Нина откусила яблоко, но затем отложила его в сторону и тоже прислушалась.
— А что такое идеал? — вклинился наконец со своей репликой Василий Васильевич, воспользовавшись моментом, когда Байкалов сделал глоток вина. — По-моему, это потолок желаемого.
— Потолки тоже бывают разные! — воскликнула Ирина.
— Идея счастья, — снова заговорил Байкалов, благодарно улыбнувшись Ирине за ее горячую поддержку, — идея французская, идет она от Руссо. А вот немецкий идеал — выполнение долга. Этот сам по себе высокий идеал не раз использовала реакция. У итальянцев под их лазурным небом стала идеалом красота. А у испанцев — справедливость, хустисия...
Нина, не умеющая оставаться сосредоточенной и неподвижной более одной минуты, крепко стиснула руку Тони.
— Интересно? — шепнула она. — Или не интересно?
Тоня легким движением ресниц ответила: «Да».
— Какой идеал выработала наша родина? Искание правды! — продолжал Байкалов. — Пушкин — это правда. Толстой — это правда. Жизнь — правда. Сюда входит и остальное: и долг, и красота, и справедливость. Вод как я понимаю счастье. Счастье — в большой правде жизни, в борьбе за эту правду. Выпьем за эту правду!
— Какой ты человек, Байкалов, — взволнованно произнес Агаян, — мысли у тебя летят высоко, как птицы. Конечно, мой тост, который я произносил, — маленький тост рядом с твоим. Но я очень люблю шутить. Мне всегда весело. Уж такого я устройства, частное слово! Ты меня извини.
— Я только дополнил тебя, — смутился Байкалов. — Кто же не любит улыбки?
И тут разговор стал общим.
Байкалов хлопотал, ухаживал за гостями и сиял от удовольствия. Его холостяцкий домик был наполнен веселыми нарядными людьми и нарядными вещами: посудой, мебелью, букетами. Байкалов сам его не узнавал.
«Кто знает, — мелькали у него стремительные, разрозненные мысли, — может быть, еще будет жизнь... И как хорошо относятся ко мне все эти люди! Может быть, еще будет все отлично...».
Слово «Ирина» он пока не смел сказать даже себе. Он только смотрел на Ирину издали, смотрел, и она казалась ему все удивительней, все прекрасней. Каждая ее улыбка, каждое движение изумляли его, как новое открытие.
Агаповы сидели рядом, а по другую сторону от себя Агапов усадил, конечно, Горицветова. Они оба все эти дни непрестанно вспоминали различные происшествия, случаи из «того времени» — из годов гражданской войны.
— Помнишь, Николай, была метель, мы сбились с дороги и заехали прямо в село, где расположились каппелевцы?
— Конечно, помню. Ты с первого же выстрела ухлопал часового. Ну и поднялась кутерьма!
— Они в одном белье выскакивали, на подводы бросались...
— Ну зато потом мы еле ноги унесли.
— Каппелевцы дрались храбро. Насмерть дрались.
И старые соратники выпили за победы, прежние, настоящие и будущие.
Нина Быстрова как пришла с Тоней, так от нее и не отходила. Она чувствовала себя стесненной в обществе солидных пожилых людей. А главное, все начальство!
Агапов сразу ее узнал:
— Здравствуйте. В клубе бываете?
— Марья Николаевна, — подошел Агаян, — вот она, та самая, которая вытащила нашего генерала танцевать.
— Большое спасибо, Ниночка, что немножечко расшевелили Андрея Ивановича!
— Он очень хорошо танцует! — крикнула Нина и спряталась за Тоню.
В белом платье она казалась еще тоньше, еще моложе. Ирине с первого взгляда понравилась эта девочка с озорными глазами. Ирина тотчас подсела к ней, расспросила, кто она, откуда, где работает, и о себе все рассказала.
— Вы летчицей были? И не боялись летать? Я бы, наверное, тоже не боялась. Сначала бы боялась, а потом бы не боялась. — И добавила: — Вы придете завтра в клуб? Приходите! Пожалуйста, приходите!
— Я приду, — ответила Ирина. — Мне кажется, что мы с вами будем дружить.
За столом было два распорядителя: Агаян и Василий Васильевич. Все было складно, вкусно, и все были довольны.
А потом Тоня Соловьева взяла гитару и очень мило спела «Грустные ивы» и «Самару-городок».
Байкалову только мельком удалось поговорить с Ириной. Они вышли на веранду.
— Вам скучно у меня? — спросил он ее со страхом и надеждой.
— Напротив! — сказала Ирина. — Здесь мне очень хорошо! И даже, знаете, как-то не похоже, что находишься на новостройке, а не дома.