Через два дня после этого разговора Ирина принесла банку сгущенного молока и поставила перед Ниной.
— На, получай свою сгущенку.
— Где ты достала? — несколько сконфуженно спросила Нина, вертя банку в руках.
— Где бы ни достала. Ешь и молчи. А булочки с завтрашнего дня будут продавать в нашем буфете.
Это была удивительная черта в характере Ирины: как только она приходила к убеждению, что что-нибудь нужно, так она немедленно принималась это осуществлять.
— А как же иначе? — говорила она. — Ведь мы вчера решили.
Ни одно явление жизни не считала она мелким. Счетовод оказался без квартиры. Ирина несколько дней не дает никому покоя. Она находит неизменную поддержку у Клавдии Ивановны Широковой, в партбюро. Клавдия Ивановна, женщина лет тридцати пяти, секретарь партбюро тоннельной конторы, любит Ирину, и уж если они вдвоем возьмутся, трудно им противостоять. У Клавдии Ивановны спокойное лицо. И говорит она всегда тихо, спокойно. И не, заметишь, как она даст указание или предостережет. Так и со счетоводом. Вроде как само собой получилось. «Нашлась комната, и счетовода туда водворили.
Выяснилось, что на тоннеле много детей, а все еще не открыта школа. И Кудрявцева вместе с комсомольцами с увлечением занимается оборудованием школы.
Возит дрова, рисует, клеит учебные пособия, красит парты.
— Позвольте, — ворчит начальник снабжения Пикуличев, — какое, собственно, отношение вы имеете к школе и вообще к народному просвещению? Ваше святое дело — тоннель. А вы тянете с меня краски, гвозди, олифу, буквально не даете мне проходу...
— Слыхали? — удивляется Ирина, унося банку олифы. — Какое я отношение имею к школе! Вот это новость! А кто же не имеет отношения к школе?
— Замечательно! — встряхивает буйными волосами Березовский. — Действуйте, Ирина! А комсомол поддерживает? Действуйте! — И он подписывает все требования, которые приносит Ирина.
— Разве можно строить тоннель, не имея школы для ребятишек?
— Нельзя, нельзя строить! — решительно заявляет Широкова. — Вот тоже выдумали! Погодите, я сегодня сама буду осматривать школьное здание. Нам нужна не просто школа, нам нужна хорошая школа. Как ты думаешь, Березовский?
Но Ирина все еще не может успокоиться:
— Он говорит, что я не имею отношения к народному просвещению!
— Брешет Никуличев! Имеете! — шумно заявляет Березовский. — И вообще вы имеете отношение ко всем делам и событиям, решениям и порядкам. Во-первых, вы коммунистка. Во-вторых, вы гражданка Советского Союза. И вы, и я, и весь наш народ — хозяин страны, и мы должны по-хозяйски относиться к делу.
— Хорошо сказано, — одобряет Широкова. — Не знаю, чего это Пикуличев ершится. Вот ведь стараешься отрешиться от предубеждения, что раз снабженец, значит плох, а на практике что получается?
Одним из первых исполнителей всех затей Ирины был, разумеется, Игорь Иванов. Ирина бесцеремонно взваливала на него самые неожиданные поручения.
— Игорь, вы умеете делать глобусы?
— Нет, не умею. Можно глобусы выписать. Пришлют.
— Сами сделаем. Пойдите человека, который умеет делать глобусы. Здесь столько народа, даже скульптор нашелся и агроном... Подождите, а кто вытачивал биллиардные шары для нашего клуба? Ведь что такое глобус? Это прежде всего — шар.
— Шар-то шар, но он не должен быть тяжелый.
— Я и не говорю, что нам нужен тяжелый. Игорь, я вас очень прошу: ну, пожалуйста, найдите такого человека!
И вот Игорь мчится разыскивать нужного специалиста.
Почти каждую почту Ирина получала письма от родителей. Обычно писала мать, а отец делал какую-нибудь забавную приписку:
«Доченька! Вся нагрузка маминой воспитательной работы, которая при тебе распределялась равномерно на наши плечи, теперь целиком обрушивается на меня. И я стал невероятно воспитанный! А в общем целую тебя и стараюсь бодриться, хотя мне тебя очень недостает».
Или в другом роде:
«Ириночка, мы с матерью почему-то всегда представляем тебя в воздухе. Когда у нас здесь непогода, мы думаем и говорим друг другу: «Погода нелетная, как ты думаешь? Надо надеяться, что наша своевольная дочь не ринется в такой ветрище за облака»».
О катастрофе и сломанной ноге Ирина вовсе не сообщила родителям. Зачем волновать их понапрасну? Написала она только, что медицинская комиссия признала ее непригодной для профессии летчицы и что она подозревает, не имелось ли в виду использование ее на более важной работе, так как она совершенно здорова, чего желает и своим дорогим папочке и мамочке... После этого из дому посыпались письма, в которых была сдержанная радость, что Ирина больше не летает, и скрытые страхи и опасения: уж не подорвала ли их дочка здоровье с этими полетами, зря медицинская комиссия браковать не будет. Уж не туберкулез ли? Они просят Ирину отнестись к-своему здоровью серьезно. Отец написал отдельное письмо потихоньку от матери. Он сообщал ей, что выслал ей телеграфом пятьсот рублей и просит ее приналечь на питание, а также написать ему, адресуя до востребования, честно и откровенно, что с ней, какие причины, что она больше не летчица. Наконец он спрашивал, удобно ли будет, если он приедет ее навестить.