Однажды, когда он обозревал тоннель, погас свет. Зимин тотчас позвонил на станцию, чтобы прислали монтера:
— Вы знаете, что такое простой? Нельзя этого допускать, товарищи дорогие!
Не прошло и пяти минут, как появился монтер и стал быстро и ловко лазить по самым невероятным местам, повисая в воздухе, цепляясь за выступы.
— Замыкание. Но где замыкание?
— Это ты, Гоша? — спросил Зимин.
— Нет, я новый. Кайданов моя фамилия.
— Зачем же, Кайданов, вас прислали? Вы же не знаете, как идет линия.
— Знаю. Я уж тут все облазил. Хоть по часам засекайте — через десять минут дадим свет.
Действительно, свет вспыхнул скоро. Зимин одобрительно похохатывал. Монтер, перемазанный в глине, сполз с каменного выступа, поднял лицо и вдруг замолк, и уставился на Зимина:
— Никола! Ты?! Кирюха!
Зимин резко дернулся, метнул взглядом вокруг... Никого. И только тогда пригляделся к чумазому парню. Узнал сразу. Перед, войной они вместе произвели наглое ограбление. Это была квартира одного инженера в Таганроге. Узнали, что инженер с семьей выехал на дачу, домработница ушла в пригород. Подъехали к дому среди бела дня на грузовике. Распахнули настежь парадные двери. Покрикивали на прохожих, а любопытным объясняли, что инженер переезжает и сам принимает вещи на новой квартире. Обобрали квартиру и укатили. Шофером на грузовике был этот самый монтер, встретившийся сейчас в тоннеле.
У Зимина блестящая память. Он помнил и его имя, и все подробности, и обстоятельства их знакомства. Но все-таки очень спокойно и весело ответил:
— Никола? Вот это новость! До сих пор меня звали Василием, а по отчеству Павловичем.
Зимин выжидательно замолчал. Но у монтера тоже была блестящая память.
— Согласен. Василий так Василий. По мне хоть Никанор. От души рад видеть тебя в полном здравии. Я с тех пор ни разу не заезжал в Таганрог.
Зимин понял, что не отвертеться.
— Товарищ монтер! — громко произнес он. — Не почтите за труд заодно проверить проводку в моей квартире. Искрит, черт бы ее побрал!
В домике у Зимина говорили начистоту. Зимин согласился, что он не Зимин, а Николай Раскосов, но потребовал, чтобы монтер Кайданов (который тоже, в сущности; был и не Кайданов и не монтер) никогда не сбивался и твердо запомнил, что есть на свете один Зимин. Зимин и никаких Раскосовых! Разговаривали они на воровском жаргоне. Но Зимин предупредил и насчет этого: при других только «Сидор Поликарпович» и «Фан Фаныч», на вы и за ручку — время такое.
— Разве я не понимаю.
— Видишь ли, — говорил Зимин-Раскосов, усевшись у окна так, что ему было видно все пространство перед входом в его жилье, — видишь ли, друже, нашего брата — жуликов и воров — преследуют. А мы что? Рыжие?
— Точно! — воскликнул Кайданов, восхищенный «кирюхой», то есть приятелем; и тем, что он хорошо одет, и тем, что он ловко устроился на тоннеле, и тем, что он разговаривает с ним, как с равным.
Они выкурили целую пачку папирос. А когда Кайданов ушел, Раскосов мысленно проверил все с самого начала и нашел, что эта встреча как раз кстати. Через Кайданова можно действовать, оставаясь в стороне, от времени до времени подкрепляя дружбу денежными знаками...
Больше Кайданов ни разу не бывал на квартире у Раскосова. Встречались они где-нибудь в лесу, на сопке. Раскосов был достаточно осторожен. В конце концов он прошел немалую жизненную школу, начиная с того момента, когда одиннадцатилетним мальчиком ограбил собственную семью, и кончая теми днями, когда ел цесарку в Гейдельбергском ресторане вместе с Весеневым и когда нанес удар в солнечное сплетение своему наставнику Стилу из «Сольвейга».
Он не отличался сентиментальностью, этот хорошо натренированный убийца. Но все-таки его часто тревожили воспоминания о коварной Нине с ее дурацким «Коломбо», о беспечной жизни в пансионе фрау Гюнтер... А иногда ему мерещились мрачные блоки лагеря репатриантов № 7... война... переход через фронт... тревожные годы воровской жизни...