Павлов считал необходимым тщательно вникать во все обстоятельства не только самого расследуемого преступления, но и всей обстановки, всех звеньев, образующих общую картину. Но проанализировав все полученные следствием материалы и придя к определенным выводам, Павлов не медлил уже ни минуты.
Когда Мосальский явился по вызову Павлова, он сразу заметил, что генерал-лейтенант чем-то взволнован.
«Предстоит какое-то серьезное мероприятие», — подумал Мосальский.
Павлов не любил предисловий и сразу приступил к делу.
— Ну, вот что, майор, — сказал он как-то особенно значительно, — все-таки на Карчальском строительстве мы не закончили операции, а там, как мне кажется, не все благополучно. Оно и понятно: всякий наш успех кое-кому покоя не дает. Мы сняли Килограмма. Затем выискали Черепанова. Что нам удалось бесспорно установить? Мы поняли, что были попытки руководить вражескими действиями на КТМ из Ростова. Так, невидимому, было задумано. Но мы до сих пор не выяснили, был ли кто-нибудь заслан на КТМ помимо Черепанова и Килограмма. А вряд ли они ограничились бы этими жалкими субъектами, разве что не успели.
— Жаль, что так называемый Вэр мало об этом рассказал! — заметил Мосальский.
— Вот именно. А Черепанов хитрит, виляет и явно говорит не все. И мы не можем оставлять здесь какой-нибудь неясности. На Карчальской стройке люди заняты серьезной работой. Впереди у нас еще тысячи больших строек, а что касается Сибири... нам предстоит совершить еще одно чудо: заново создать замечательный, может быть даже невиданный по размаху, обильный, счастливый край — Советскую Сибирь. Вы, конечно, поняли уже задачу?
— Установка ясна, товарищ генерал-лейтенант!
— Карчальская стройка должна быть чистой, как стеклышко. Убрать все помехи, дать полный простор строителям. Там Агапов, там Байкалов, отличное руководство. Мы обязаны помочь им. Сделать это нужно безотлагательно. Что за безобразие! На Агапова было уже два покушения! Черт знает что такое! Есть уже жертвы: тот же доктор Комаров. Я хотел бы, майор, чтобы вы приехали и доложили: «Ручаюсь головой, что на КТМ не произойдет больше ни одного эксцесса». Не только диверсантам, заговорщикам, у которых мы вообще отобьем охоту к нам пробираться, но даже просто неполноценным людям вроде нераскаявшихся жуликов или непробудных пьяниц и то там нечего делать. Работать на стройках коммунизма — почетно, это не только обязанность, это гордая привилегия, это — награда. Вот как надо это понимать.
— Понятно, товарищ генерал-лейтенант.
— Ну, действуй. Выезжай сегодня же. Вот командировочное удостоверение, я его подписал. Желаю успеха!
Когда Горкуша протрезвился и понял, за что арестован, он стал размышлять, как же выпутаться теперь из беды. Прежде всего он будет, конечно, каяться, проливать слезы и сообщит, что выпил лишнего, в этом сознается. А что он там кричал, кому грозился — этого он не помнит.
— Да что вы, гражданин следователь! Да кого же я убил? Я человек смирный, я, можно сказать, птахи не обижу, а начальство — разве можно? Начальство мы уважаем!
Он так плакал, так божился, так выспрашивал, кого же это он убил... Потом шумно радовался, узнав, что никого не убил, а только грозился убить.
— Кто тебе дал револьвер? — спрашивал следователь.
— Ну уж это вы на меня не наговаривайте, сроду таких штучек у меня не было. В чем сознаюсь, в том сознаюсь: воровал. Но бросил, крест положил, закаялся, живу честной трудовой жизнью. Ведь живу? Живу!
По наведенным справкам, за Горкушей никаких крупных проступков не замечалось. Пьяным напивается и тогда буйствует, это верно. Характеристика, полученная с места работы, не давала никаких нитей, ничего не поясняла, хотя и похвал особенных в ней тоже не расточалось.
Беседовал следователь с Широковой, вызывал и топографа Зимина — первого, кто сигнализировал о буйстве пьяного.
Широкова отмечала отрицательное влияние на молодежь этих людей, вроде Горкуши, людей с нехорошим прошлым. Но фактов все не было, были только общие рассуждения, разговоры о том, что необходимо усилить воспитательную работу, что нет неисправимых, что водка губит человека.
Топограф Зимин, возмущаясь поступком Горкуши, говорил:
— Нам особенно стыдно, товарищ следователь, что произошло это в такой торжественный день, что этот пьянчуга испортил нам праздник, наложил грязное пятно на наш дружный коллектив тоннельщиков...
Из всех слов многоречивого Зимина выходило, что Горкуша — обыкновенный рабочий и что все они, как напьются, на стену лезут.
— Как вы думаете, где он достал револьвер?
Зимин пожал плечами:
— Не сцапал ли у какого-нибудь ротозея? А тот помалкивает теперь, боясь ответственности.
И Зимин рассказал, как однажды сам нашел личное оружие, забытое его владельцем, и вручил ему, пристыдив.
— Кто же это?
— Дело давнишнее, и было это не на нашей стройке, — уклончиво ответил Зимин, давая понять, что он не доносчик. — Я хочу только высказать предположение, что револьвер попал в руки пьяного парня случайно, и это, конечно, прискорбный случай.