— В чем же все-таки дело? Что случилось? — И Штундель бросил в снег только что закуренную папиросу.
— Все то же и оно же. Хозяин напоминает о себе.
— Только и всего?
— Пора бы им понять, что Вся эта затея с Веревкиным — чистый бред. Хорошо еще, что Веревкин вовремя переправился в лучший из миров, а то бы и я не удержался.
Стрэнди-Блэкберри хмуро посмотрел на Штунделя. Ему почудилось в его усмешке скрытое злорадство.
— Не удержись я — и вы бы загремели. Да, вовремя он умер, покойничек, царство ему небесное. Так вот, дорогой друг. Есть прямое указание двинуть в дело козырей — сиречь нас с вами. Прежде всего, разумеется, вас.
— Меня?! С ума они там сошли?
— Возможно.
Стрэнди повернул к Штунделю лицо и на мгновение показал ему свои желтые длинные зубы. Это означало у него улыбку.
— Я понадоблюсь, когда начнется война. Нет войны — нет меня. Это и вы, Альфред Джонович, отлично знаете.
— Я много чего знаю, потому что сижу в этой загадочной стране всю жизнь. Но учтите, что они там ни с чем не считаются. Вам приказано проникнуть на Карчальско-Тихоокеанское строительство, которое нам всем поперек горла встало. Компрене ву?
Не встав, не изменив даже позы человека, наслаждающегося природой, Штундель злобно бросил:
— Чепуха. Я никогда на это не соглашусь. Ищите другого... дурака, Альфред Джонович.
— У меня нет ни причин, ни оснований искать кого-то другого. У меня есть указание. Я передал его тому, кому следовало. И на самом деле — перестаньте... как вы... это самое... артачиться, Питер!
И про себя подумал:
«На самом-то деле, что он воображает, Питер Штундель? Кто он такой? Всего-навсего немчик из Поволжья! Вызубрил «Основы XIX столетия» Хаустона-Стюарта Чемберлена и возомнил себя исключительной личностью! Слов нет, ловок и нахален. Пролаза. Но слушаться хозяев все равно должен».
И Стрэнди, сунув руки в рукава своей шубы, спокойно ждал, когда в Штунделе восторжествует здравый смысл.
— А моя работа в некоторых учреждениях? В научном институте? Очевидно, она больше ни во что не ставится?
— Не говорите вздора. Вас ценят. Вы же, Питер, ну просто богатый человек, даже без вашей коллекции статуэток и древностей.
— Ну, и дальше?
— А дальше — они попали в затруднительное положение. Вероятно, семь раз прикинули, а потом решились. Когда-то это должно было произойти, ведь так? Не коллекции же собирать вы предназначены?
— Что же именно надо делать? Я люблю конкретность.
— Откровенно сказать, давать вам какие» бы тони было советы в этой области не берусь. Я ведь только скромный переводчик.
Они посидели несколько минут молча. Быстро темнело. Сквозь голые мокрые ветви желтели пятна уличных фонарей. Пустые скамейки. Пустынное пространство запорошенного снегом льда. И конькобежцы куда-то скрылись. А мокрый снег падал и падал.
Штундель озяб. Черное драповое пальто его отсырело и коробилось. Он опять закурил и, пыхая папиросой, сердито посматривал на англичанина. Наконец он встал со скамейки, отряхнул снег, подвигался, чтобы согреться и вернуть чувствительность ногам, и небрежно бросил:
— В общем я согласен. Но заранее хочу обусловить полную свободу действий.
— Разумеется. Ваша задача — появиться под личиной ревизора, которого туда как раз направляют, задать там жару, скомпрометировать руководство, устроить какую-нибудь диверсию, а то там одни только разговоры и никакого дела, и быстро исчезнуть, так как сразу полетят на вас жалобы и запросы.
— Это все понятно. Подготовительную технику берете на себя?
— Все, вплоть до экипировки. Подробные инструкции получите.
Стрэнди был очень доволен, что все обошлось без истерики. Теперь дело пойдет. Вступил в силу немецкий автоматизм и немецкая педантичность. Можно быть спокойным.
— Прощайте, Альфред Джонович.
— Да, да, идите. Я посижу еще несколько минут.
Штундель вышел на Малую Бронную. Он широко шагал, засунув руки в карманы пальто. В первом попавшемся на пути буфете выпил водки. Алкоголь согрел, но внес еще большую сумятицу в мысли. Штундель решил немножко пройтись пешком, чтобы обдумать и взвесить весь разговор с резидентом.
«Резидент! Старая кляча, а не резидент! Сколько уже лет он подвизается в этой роли... И что от него осталось теперь? Пшик».
Вспомнились слова Вернера Зомбарта: «Смерть торгаша, а не героя».
«Вот она — судьба всей Британской империи! А когда-то и я служил этой мамоне! Делал ставку на «мудрость», заложенную в веках Дрейком и Питтом, Пальмерстоном и Биконсфильдом... Ничего у них не осталось: ни воли к жизни, ни силы сопротивления!».
И Уинстон Черчилль — в юные годы идеал Штунделя, розовый, как младенец, и хитрый, как сатана, — вспомнился ему внезапно.