— На Буденновском, возле комиссионного. Там много разных. Да вы спросите Иннокентия Матвеевича, как он, конечно, человек образованный... Я и до войны скрипочки для него искал... Разбираюсь! Десять процентов комиссионных, а в случае удачи — премиальные в жидком виде...
— Это заметно. Авансом, видать, получил.
— Подтверждаю, подтверждаю, — поддержал Филимонова Веревкин. — А между прочим... товарищ капитан, кажется? Позвольте спросить, разве ходьба в этом районе запрещается, или как?
Костромцов досадливо дернул плечом:
— Я уже сказал, товарищ Бережнов... Маленькая ошибка, только и всего. Искали мы тут одного... художника.
— Тогда разрешите откланяться. — Бережнов притронулся к своей шляпе. — Пошли, Иван Игнатьевич.
Костромцов покачал головой:
— Филимонова мы задержим. Он мне нужен.
— Товарищ капитан! — плачущим голосом воззвал Филимонов. — Это нечестно, товарищ капитан! Сами знаете, пятнадцать лет не практикую! Как стеклышко!
— Ладно, ладно, — нетерпеливо прервал его Костромцов. — Вот мы и протрем стеклышко для ясности. Сорокин, ты его доставь! А вы можете идти, товарищ Бережнов.
Быть может, Борису Михайловичу показалось, что Бережнов метнул на него быстрый взгляд? Скорее всего — показалось. Старик недоумевающе пожал плечами, повернулся и быстро зашагал прочь.
На другой день, повинуясь какому-то внутреннему побуждению, Мосальский присутствовал при допросе Филимонова. Костромцов кое-что о нем рассказал. Вор, ушедший на покой... Черт знает что! Вроде какого-то почетного пенсионера!
Филимонов держался развязно, попросил папиросу, сел, отвечал резко и раздраженно, да и вид у него был болезненный.
— Что с тобой, Иван Игнатьевич? — участливо спросил Костромцов.
— Сердце сдает, товарищ Костромцов. Поволновался вчера, а мне доктора не велят волноваться.
— Да чего же тут волноваться?
— Надоело. Все тихо, нет ничего, ну, так давай хоть Филимонова в сумку!
— Ерунда! Мы тебе доверяем. Нам только справочки получить по твоей старой специальности.
— Все забыто, на всем крест положил.
— Лампадку знаешь?
— Как не знать. Знаю. Вчера еще был здесь.
— Ага, значит, знаешь. Зачем он сюда приехал?
— Врать не буду, товарищ Костромцов, — не знаю.
— Но ты с ним встречался?
— Нет.
— Ну вот и наврал. Тебя же с ним мои ребята видели.
— Тогда, значит, встречался, и вы все лучше меня знаете. Молчу!
— Ты от меня шуточками не отделаешься. А с Бородой тоже не встречался?
— Я от Бороды не отрекаюсь. И с ним, и с Валькой-крабом живу по-приятельски. Сами понимаете, делить мне с ними нечего.
— Вот ты и объясни, чего это они к нам в Ростов явились? Чего это они Ростов полюбили?
— Хороший город, вот и полюбили.
— А о чем должны были они с Лампадкой договориться? Вчера? На Степной, куда ты опоздал из-за своей жадности: хотел попутно еще скрипку никудышную за хорошие деньги сбагрить старику Бережнову?
— Ну, это вы сопливых ловите, товарищ старший инспектор. Так у нас серьезного разговора не получится. Может, скажете, что я хотел на свадьбе Лампадки на скрипочке сыграть? Ишь, загнул! Куда впутать хочет неповинного человека! Вон и товарищ тоже усмехается. И он понимает, что на пушку хотите меня взять.
— Вот что, Филимонов, — хмуро сказал Костромцов, — ты меня знаешь, я тебя знаю. Я ясно поставил тебе вопросы. Два вопроса: зачем твои дружки в Ростов наезжают, и второй вопрос — о чем они должны были с Лампадкой говорить за дружеской выпивкой. Пока ты не ответишь на эти два вопроса, я тебя не выпущу.
— Красиво сработано! — взвизгнул Филимонов и зашелся кашлем и за бок схватился. — Доказывай, Филимонов, что ты безгрешен! Пятнадцать лет терзаете старика!
— Пойди отдохни и подумай. Истерику не устраивай, все эти штучки тебе, Иван Игнатьевич, придется оставить.
— Буду жаловаться прокурору! — гордо заявил Филимонов, уходя.
Но в камере его охватили сомнения и самые мрачные предчувствия. Он знал настойчивость Костромцова. Что-то им известно! И облава неспроста устроена... Уж не напали ли они на след Веревкина? Крупная птица, не чета нашим! Да и кашу он заварил крутую. И я тоже хорош, на легкие деньги позарился... Я — что? Отставной козы барабанщик! Кому угодно в глаза скажу: кого ощипывал? Ощипывал имущий класс, один раз даже баронессу освободил от всех ее фамильных драгоценностей. Значит, революции на меня нечего обижаться? А теперь — самое разлюбезное мое дело — билетики на базаре продавать... Только из моей теории ничего не получается. Увяз коготок. Если бы не это, если бы денег не брал, можно бы господина Бережнова по дружбе... извиняюсь, заложить...
Вдруг сердце словно бы споткнулось. И стало так тошно, так пусто... как в пропасть заглянул... Филимонов схватился за грудь, рванул рубашку и широко раскрытым ртом попытался хватить воздуха... Но вот сердце выбралось из провала... раз-другой... и опять заработало...