— Здесь подтверждаются сведения, полученные ранее от Галины. Сообщается о 42 убитых комсомольцах и сорока расстрелянных оккупантами колхозниках и шахтерах. Почтим их память вставанием, — предложил Владимир Александрович.
После минутного молчания раздались гневные возгласы:
— Смерть фашистам!
— Готовьтесь, товарищи, к вылазке, — распорядился Бадаев и добавил — Командиров групп прошу зайти ко мне для уточнения заданий.
Беспокоясь, что бойцы могут забыть необходимое, Васин командовал:
— Даня, не забудь взять «кошки», тебе ведь нужно лезть на столб — прослушивать.
— Уже взял. — ответил тот, указывая на перекинутые через плечо серповидные зубчатые «кошки».
— Петренко, захвати побольше шипов, чтобы хорошо подковать гитлеровские автомашины. Мины подготовили? Запалы не отсырели? Оружие проверили? Жидкость взяли? Не забывайте про сторожевых собак.
Петренко Иван Николаевич - командир отделения партизанского отряда.
Поставив фонари у стен, командиры построили людей в главной штольне.
Бадаев зорко наблюдал за бойцами. Осветив ноги партизан фонарем, он сделал замечание одному из них за плохо подвязанные противоипритные чулки.
— Утеряешь чулок — сторожевая собака может взять след. Подведешь себя и товарищей. В партизанском деле нужно учитывать каждую мелочь, — и, обратившись ко всем, сказал:
— Товарищи! Это ваше первое задание на поверхности. Надеюсь, вы выполните его с честью. Ведите, — приказал он командирам.
Одна за другой уходили группы партизан к выходу в Нерубайское и Усатово.
Тихо дотронувшись до локтя Владимира Александровича, я попросила:
— Пошлите и меня с ними.
Но он, погруженный в свои думы, молча глядел вслед уходившим.
— Яков Федорович, — обратилась я к Васину, — пошлите и меня.
— Успеешь…
В это время из бокового ответвления донесся говор. В штольню вошли радисты. Бадаев и Васин повернулись к ним.
— Группа готова к выходу на поверхность, — доложил старший.
— Добро! Пошли!
В штольне остались я и Васин. Яков Федорович взял стоявший у стены фонарь, проверил, есть ли в нем бензин, и сказал:
— Я проверю посты, — и сочувственно добавил: — не волнуйся, он вернется.
Мысль об ушедших, о грозящей им опасности не покидала меня. Чтобы успокоиться, решила побродить по катакомбам. Тревога — вечный спутник жены моряка и шахтера. Это чувство знакомо и мне. Я всегда волновалась, ожидая мужа из очередного рейса, но никогда так не боялась за жизнь его, как сейчас. Наконец, усталая от ходьбы и дум, вернулась в лагерь.
На обводной дороге у колодца Иван Францевич рубил дрова. Увидев меня, осведомился:
— Ребята ушли?
— Да. А вы дрова рубите? — спросила я, любуясь, как ловко он раскалывает поленья. Иван Францевич резко выпрямился:
— Я коммунист. Куда пошлют, там и буду работать.
Я поняла, что мой вопрос он истолковал, как упрек, и начала оправдываться. Но лицо его продолжало оставаться угрюмым, хотя обычно всегда было приветливым и добрым.
Из неловкого положения меня неожиданно выручил Конотопенко. Размахивая фонарем, он еще издалека кричал:
— Францевич! Руби скорее! Там того — этого, кухарки ругаются, боятся, что не поспеют приготовить варево к приходу ребят.
— Неси им пока то, что я уже нарубил, — ответил Медерер и энергично принялся за новые поленья.
Я поторопилась шмыгнуть в боковой штрек, глубоко сожалея, что случайно обидела хорошего человека.
Первой с задания вернулась группа мужа.
— Смирно! — подал он команду и, оглянув выстроившихся бойцов, рапортовал ответственному дежурному о выполнении задания.
Приняв рапорт, дежурный пригласил:
— Садитесь, товарищи!
Партизаны занялись осмотром и приведением в порядок оружия. Вскоре вернулись остальные группы подрывников.
Бадаев с радистами запаздывал. Мы волновались, чутко и настороженно прислушиваясь к каждому шороху.
Наконец, в штольне послышались шаги и голос Бадаева.
— Установлена связь с Москвой!
Я хотела знать подробности и пошла к Тамаре Шестаковой, ходившей на связь с радистами.
На каменном столике, накрытом белой салфеткой, едва мерцала неровным светом коптилка. Закрыв лицо руками, Тамара плакала. Я присела рядом с ней на кровать, застеленную серым солдатским одеялом, обняла ее за плечи. Уронив голову мне на грудь, она, всхлипывая, зашептала:
— Лежат они там все в ряд… Собаки погрызли им лица, руки, ноги. Это те 42 человека, о которых ты говорила. И все молодые, молодые. А где-то матери их ждут… У меня тоже есть мать. И тоже будет ждать… А дождется ли?.. — вздохнула Тамара и, по-видимому, боясь, что я неверно пойму ее, пояснила — Ты, может, думаешь, что я плачу из-за боязни. Нет! Я плачу оттого, что сама не могу задавить проклятых фашистов.
— Успокойся, Тамарочка, милая. Успокойся! Расскажи лучше, как вам удалось связаться с Москвой?
Вытерши лицо носовым платком, Тамара рассказала:
