— Вставай, друг! — разбудил он мужа. — Возьми людей и быстро иди к выходу в Нерубайское, — и пояснил: — Верховые разведчики сообщили нам, что село оцеплено войсками. Гитлеровцы что-то разнюхивают возле катакомб. Возможно, попытаются проникнуть к нам. Оборону займи в центре выхода первой шахты. На флангах будут Васин и Петренко. В случае, если оккупанты ринутся в шахты, пропустите до поворота и взорвите мину. Если хлынет новая волна, отходите ко второй баррикаде. Но дальше ни шагу. Там узко, им не пройти. Бойцы уже ждут тебя на главной штольне.
Едва освещаемые скупым светом фонарей, лица людей были сосредоточены и суровы.
— Товарищи! — обратился к нам Владимир Александрович. — Верховые разведчики Кужель и Давыденко сообщили нам, что в поезде, взорванном Ивановым и Зелинским, ехало много гитлеровских чиновников. Никто из них не уцелел. Фашисты лютуют. В Нерубайское прибыли эсэсовские карательные отряды, жандармерия. Там уже хозяйничают гестапо и сигуранца. Только что мне передали по телефону, что напротив входов в катакомбы оккупанты установили пушки и пулеметы. Возможно, вступим в бой. Будьте же смелы и мужественны!
— Смерть фашистам! — дружно ответили партизаны.
Владимир Александрович увидел меня и притихших детей, ободрил:
— Не бойтесь, сюда не пустим оккупантов. Идите, детки, с Галиной Павловной, перетирайте патроны, заряжайте пулеметные ленты. Побольше готовьте фашистам гостинцев. Галина, — обратился он ко мне, — Я пойду сейчас в сторону Усатово и скоро вернусь.
Лагерь опустел. В нем остались дежурный, дети и я.
Задребезжал телефон. Дежурный взял трубку.
— Что? Уже бьют по входам из пушек. Какие пушки? Малокалиберные? Отойдите немного в глубинку, залягте за поворотом. А ты, Иван Иванович, подберись ближе в выходу, оцени обстановку. А вот и Владимир Александрович, он идет к вам.
От артобстрела фашисты переходили к атаке катакомб, пытаясь ворваться внутрь. Но партизаны, укрывшись за выступами, каждый раз отбрасывали их ружейным и пулеметным огнем.
Вторые сутки длится бой. Наш усатовский пост сообщил, что оккупанты начали обстрел входов в катакомбы и в Усатово.
Бадаев послал Ивана Никитовича в сторону Усатово, узнать обстановку там, а сам развернул тетрадь, начал что-то записывать.
Тишину нарушил резкий и тревожный телефонный звонок. Быстро поднявшись, Бадаев подошел к аппарату.
Заряжая пулеметные ленты, я зорко наблюдала за Владимиром Александровичем.
— Что? Совсем? — вскрикнул он и медленно повесил трубку, словно она была многотонным грузом. Его и без того большие глаза расширились. Взглянув на меня, он хотел что-то сказать, но я перебила:
— Убили Ваню?
— Нет! Кого-то ранили…
— Пустите меня туда! Это убили Ваню. Сердце чувствует. Пустите, — молила я.
— Иди, — тихо сказал Бадаев.
Схватив фонарь, я выскочила на штольню.
Возле баррикады меня остановили наши постовые:
— Туда нельзя, — сказал Гринченко.
— Я хочу туда, к нему…
— Нельзя. Там сильный бой.
Послышались тяжелые шаги. Сквозь узкую щель баррикады протащили носилки. Поставили на дорогу. На них навзничь лежал мой муж. Я упала на колени, растегнула китель, припала к груди, в надежде услышать хоть слабое биение сердца. Но оно не билось. В правом боку от разрывной пули большая рваная рана. Глаза широко открыты, ясные и спокойные.
Сгибаясь под тяжестью, товарищи несли Ивана Ивановича в штаб. Словно сквозь сон, слышала голоса: — «Крови-то, крови сколько. Нужно на обратном пути засыпать, чтобы не топтали ее».
Недалеко от штаба нас встретил Владимир Александрович:
— Несите его в штаб.
Там мы одели Ивана Ивановича в морскую форму. Бадаев вложил ему в руки револьвер, рядом положил винтовку. В изголовьи товарищи поставили знамя отряда.
Всю ночь я пробыла с погибшим, вспоминая счастливое прошлое.
Харьков. В этом городе ранней весной я познакомилась с ним. Очень удивилась, что он Иван Иванович, да еще Иванов.
После напряженной трудовой недели мы обычно уезжали в лес. Особенно запечатлелся один день.
Ярко светило солнце. В лесу буйно цвели боярышник, дикие яблони и груши. Лесные поляны покрыты травой и цветами. Слышны голоса птиц. Мы вели задушевные разговоры о людях, о жизни, строили планы, поверяли друг другу заветные желания и мечты. Иван Иванович подошел к дереву, сорвал цветущую ветку яблони и, передавая ее мне, сказал:
— Я хочу только одного — стать моряком. И буду им.
Я задумалась. Иван Иванович понял мою тревогу.
— Не волнуйся! Я буду плавать, а ты — ждать меня из очередного рейса. Так? — улыбнулся он.
Весной 1932 года мы переехали в Одессу, поступили на работу в Управление Черноморского Пароходства. Его направили на судоремонтный завод. Вскоре он перешел на торговый флот. Работая смазчиком, машинистом, заочно учился. С 1937 года, получив звание инженера-механика первого класса, плавал на судне «Красный Профинтерн». Оттуда ушел в партизанский отряд, или, как говорил он, «в подземный рейс».
И никогда уже он не вернется из этого рейса, не увидит моря, которое он так беззаветно любил, — думала я, неотрывно глядя в его мертвые, но все еще ясные глаза.
Проклятые! Проклятые фашисты!
