Утром 19 ноября 1941 года в штаб вошел Бадаев. Глаза его глубоко запали, лицо посерело от пыли и пороха. Партизаны все еще вели бой. Владимир Александрович подошел к каменному столу, наклонился над Иваном Ивановичем и скорбно прошептал:
— Вот, Ванечка, и все… — повернувшись ко мне, обнял за плечи — Не плачь! Он умер в бою. А мы… — вздохнул Бадаев. — Кто знает. Но не будем об этом. Мстить! Мстить нужно! — его рука легла на скрещенные руки убитого, — вот так и похороним его с оружием.
Вошли бойцы и командиры проводить своего боевого товарища в последний путь…
Запеленав, как мумию, мы отнесли Ивана Ивановича в далекий забой, опустили в неглубокую ямку, обложили плитами и насыпали песку.
Молчание нарушил Бадаев:
— Друзья, — обратился он к нам. — От нас ушел хороший товарищ. Вместе с нами он защищал родную землю, — и дрогнувшим голосом продолжал, — а теперь уснул навеки… Тот, кто из нас уцелеет, должен забрать его из катакомб, похоронить под солнцем. А сейчас почтим его память…
Люди застыли в скорбном молчании. Я кусала губы, чтобы не разрыдаться.
Запечатлелось у меня в памяти и выступление парторга Зелинского. Он говорил о мужественном, стойком, непокоренном нашем народе, который верит в победу над фашистами. Константин Николаевич призывал всех нас к мести за товарища, за миллионы осиротевших матерей, жен, детей.
Один за другим подходили партизаны к могиле Ивана Ивановича и, поклявшись над ней мстить фашистам, спешили туда, где все еще кипел бой.
Я, Иван Никитович и Иван Гаврилович Гаркуша искусно замуровали вход в забой — склеп, где навеки остался тот, кто еще вчера любил, надеялся, ненавидел врагов, жил и хотел жить.
Обстрел катакомб продолжался третьи сутки. Гитлеровцы не оставляли надежду разгромить нас.
Со второго поста прибежал Коля Медерер и, прерывисто дыша, доложил Бадаеву:
— Дядя Володя, дедушка Иван Никитович велел передать вам, что фашисты взорвали воздушные колодцы в поле и в Усатово, а людей заставили муровать входы в катакомбы.
От Ивана Никитовича я уже знала, что если в нашем секторе закрыть воздушные и водяные колодцы, замуровать входы катакомб, засыпать провалы и щели, то через некоторое время люди могут задохнуться. Еще лучше знал об этом шахтер Бадаев. Ему было известно, что, взрывая колодцы, замуровывая и закрывая все входы и щели, фашисты готовятся к газовой атаке. Бадаев осведомился, всем ли выданы противогазы. Распорядился немедленно проверить.
Трое суток кипел бой у выходов. Вместе с мужчинами сражались против оккупантов Межигурская и Шестакова.
Не сумев прорваться к нашему лагерю, фашисты отступили, устроив засаду снайперов, окружив балку пулеметными гнездами и патрулями.
Бадаев приказал оставить у выходов посты наблюдения и охраны, а остальных бойцов послать на отдых.
Люди, не выходившие из боя более семидесяти часов, придя в лагерь, тотчас уснули.
Но вскоре их разбудили, послали строить непроницаемые для газов перегородки. Ответственность возложили на меня, как бывшего работника ПВО.
За ночь мы перекрыли штольню и боковые штреки в нескольких местах и, расчистив ходы влево от нашей зоны, направили течение воздуха в сторону Хаджибейского лимана.
На рассвете Нерубайская балка снова была окружена войсками. С грузовых автомашин гитлеровцы начали сгружать какие-то баллоны.
— Это газы. Они хотят выкурить нас из катакомб. Ладно! Увидим! Пусть себе думают некоторое время, что передушили нас, — усмехнулся Бадаев и, перекинув через плечо противогаз, поспешил к выходу в Нерубайское.
В дежурную вихрем ворвался Коля с криком:
— Фашисты замуровали и заминировали все входы в Усатово и на Большом Куяльнике. Взорвали воздушник второй шахты и ствол пятой, закрывают водяные колодцы.
— Скажи Ивану Никитовичу, чтобы он с товарищами отошел в глубинку, гитлеровцы могут пустить газы. Иди быстро! — распорядился парторг Зелинский, дежуривший в штабе.
Не успел Коля скрыться за поворотом, как позвонил Бадаев и сообщил, что оккупанты пригнали к первой шахте много людей и заставили их под дулами автоматов и пулеметов замуровать все входы, оставив небольшую щель рядом со штольней первой шахты.
— Газы будут пускать, гады! — возмущался Зелинский. — Не бойтесь, мы хорошо загородились, сюда газы не пройдут, — успокаивал он встревоженных женщин и ребятишек, собравшихся вокруг него.
Вскоре в лагерь возвратился Владимир Александрович. Увидев в глазах парторга вопрос, а на лицах женщин тревогу, объяснил:
— Гитлеровцы пустили в шахту хлорный газ. А мы устроили сквознячок в сторону Хаджибейского лимана, да такой, что всех газов Гитлера не хватит отравить нас.
К вечеру 23 ноября 1941 года фашисты заживо похоронили нас на глубине 45–50 метров.
Дня через два в нашем секторе началось кислородное голодание, о котором когда-то говорил Иван Никитович. Тело покрылось липким потом, мне казалось, что легкие шуршат, словно сухие листья. Лица людей угрюмы, взгляды останавливались на командире Бадаеве.
Обычно спокойный, уравновешенный Владимир Александрович заметно волновался, хотя по-прежнему был деятельным и инициативным.
