Петька засопел, словно решая какой-то вопрос. Пытливо глядя мне в глаза, спросил:
— А коска тут не станет белой?
— Не волнуйся, детка, кошка не станет белой, — обняв за плечи, успокаивала я его.
Петька радостно засмеялся и начал шалить.
Нам нужны воздух и дрова. Уже несколько дней мы расчищаем пятый колодец. Когда оккупанты взорвали его, то вниз рухнули барабан, клеть, лестница, столбы. Но добыть все это очень трудно: примерно на две тонны земли, песка, камней, — сто килограммов дров.
Добытое возили в лагерь на маленьких дрожках, называемых «биндюжок». Один из партизан впрягался в оглобли, остальные подталкивали:
— Но! Поехали… — шутливо командовал кто-либо из ребят.
— Хорошо бы парочку гитлеровцев сюда приспособить, пусть бы возили, — говорил впряженный в оглобли.
Немилосердно скрипя, тележка трогалась с места.
Узкая штольня из пятой во вторую шахту круто поднималась в гору. Люди, обливаясь потом, упорно, словно муравьи, тащили свою непосильную кладь.
Однажды, зацепившись за угол поворота, Гринченко сильно ударился о поперечину оглобли. Сменяя его, Иван Никитович пошутил:
— Поганый з тебе битюг.
— Овса мало даете, а работы ого-го! — отшутился Гринченко, потирая ушибленную грудь.
Действительно, норму пайка сильно уменьшили, хлеба выдавали по двести граммов в день на человека и тарелку «латуры», так называли болтушку из муки. Соль, картофель, свекла были на исходе.
— Эх, силоса бы… хоть немного, — вспоминали люди винегрет.
— А может где помидора завалялась? — спросил Иван Никитович.
— Один рассол остался, — ответила я.
— Так это же хорошо, — обрадовался он, — принеси его сюда, пусть ребята хоть душу немного просолят.
Поставив ведро с рассолом на стол, я начала разливать его в жестяные банки из-под консервов.
— Рассол! — восторгались партизаны и жмурились от удовольствия.
Положение наше, действительно, было трудным. Катакомбы в Нерубайском, Усатово, Большом Куяльнике были замурованы, заминированы и блокированы 6. С внешним миром нас связывал только радиоприемник Вани Неизвестного.
Однажды радист вихрем ворвался в дежурную с радостным сообщением:
— Шестого декабря наша Армия перешла в контрнаступление, а девятого разгромила гитлеровскую армию под Москвой. Взято много пленных и трофеев.
Бурно радовались ребята. Харитон, сорвав с головы шапку, начал махать ею:
— Ага! Я так и думал! Ура! Ура!
— Будем танцевать! — вся светясь счастьем, кричала Шестакова.
Дети метались, обнимались, прощая друг другу свои детские обиды.
Из ленинской комнаты (так комсомольцы называли один из забоев, украшенный лозунгами и портретами руководителей партии и правительства) притащили патефон и все закружились в танце.
Известие о переходе Красной Армии в контрнаступление и разгроме гитлеровцев под Москвой обрадовало, ободрило и вдохновило нас. И наше положение не казалось уже таким безвыходным.
Еще энергичнее ходили мы по нескончаемо длинным дорогам мрачных и таинственных катакомб в поисках выхода. Разбирали километровые завалы, осторожно пробирались под грозно нависающими потолками, проползали узкие щели сбоек, переходя из одной шахты в другую, спускались с этажа на этаж многоярусных выработок. Но выхода не находили…
Люди возвращались в лагерь молчаливые, смертельно усталые, с потрескавшимися до крови губами, оборванные, грязные. Еле волоча ноги, шли к колодцу, утоляли жажду, мылись ледяной водой, докрасна растирали тело, а потом падали на каменные нары и засыпали тяжелым сном.
Парторг подбадривал партизан:
— Ничего, ребята, не горюйте, размуруемся. Только не теряться. Мы еще покажем гитлеровцам.
Позвонила Межигурская с первого поста, спросила время. Я ответила.
— Это по «драчунам»? — поинтересовалась она.
— Нет! По ручным Бадаева, — успокоила ее я.
«Драчунами» у нас прозвали часы-ходики, гирька которых почему-то часто срывалась вниз. Однажды она сильно стукнула сидевшего у стены Якова Федоровича Васина.
— Вот проклятые драчуны! — пробормотал сконфуженный Васин и погрозил кулаком.
Ребята захохотали.
Механизмы часов в катакомбах пришли в негодность, и только Бадаев как-то ухитрился сохранить свои ручные.
Я знала, что на посту время тянется бесконечно долго. Выстоять без движения несколько часов, зорко вглядываясь в темноту, очень трудно. Холод леденит тело, тьма угнетает, пугающе постанывает и кряхтит кровля.
Предупредив Гаркушу, что он назначен на пост вместе со мной, я ушла вперед, торопясь сменить Межигурскую.
По дороге ударилась о низкую кровлю.
— Що, з потолком поцилувалась? — усмехнулся догнавший меня Гаркуша и, присев на камни, зашелестел бумажкой, скручивая «козью ножку». Прикурив от коптилки, затянулся.
— Поцеловалась… Никак не привыкну к шахтам, чтоб они пропали, — со злостью ответила я.
— А навищо пропадать? Колысь тут люды, та й я зароблялы соби шматок хлиба. А в девятсот пятому бигалы сюды на сходы. Рушныци, набои переховувалы тут. В громадянську вийну— партызанылы, былы нимця та интервентив. Та ось и знов прийшлось…
— Так вы старый партизан? — заинтересовалась я.
