Она заметила Уока, и на миг ему показалось — Дачесс хочет остановиться рядом с ним. Но нет, прошла мимо.
Уселась впереди, к Уоку спиной. Мелькнул и скрылся меж светлых прядей знакомый бантик.
Рядом с Дачесс сидел тощенький парнишка в очках; когда священник начал церемонию, а Робин заплакал, парнишка обнял Дачесс. Она к нему и не обернулась — просто повела плечами, стряхивая руку.
После отпевания Уок поехал на ранчо Рэдли.
Для соседей были приготовлены сэндвичи и кексы. Женщина, хлопотавшая у поминального стола, назвала Уоку свое имя — Долли — и вручила чашку кофе.
Робин от этой Долли просто не отходил. Казалось, в истории еще не бывало ребенка несчастнее, чем он. Когда Долли протянула ему пончик, он произнес «спасибо, нет» и точно так же ответил на ее вопрос, не хочет ли он напоследок взглянуть на свою спальню.
Уок незаметно вышел во двор. Маленькие следы вели к амбару, и Уок направился туда же. Снег похрустывал под его ботинками.
Дачесс в стойле, спиной к двери — мягкий лошадиный нос в ковшике ладошки, другая ладошка гладит тугую шею, кобылка нагнула голову, чтобы Дачесс могла дотянуться, поцеловать ее между глаз.
— Долг отдал — уезжай, — не оборачиваясь, бросила Дачесс. — Незачем задерживаться. И так все на часы косятся. Сдались они Хэлу, эти соседи! Отдельных он и на порог не пустил бы.
Уок встал в дверном проеме.
— Прими мои соболезнования.
Дачесс вскинула руку: дескать, принимаю. А может — проваливай ко всем чертям. Уок не знал, как прочесть ее жест; чувствовал лишь, что как ни прочти — разница невелика.
— Тебя там один пацан обыскался, Дачесс.
— Томас Ноубл. Он просто не знает, какая я на самом деле.
— Очень важно иметь друга.
— Томас — обычный. Из нормальной полной семьи. Учится хорошо. В Мёртл-Бич у них вилла, каждое лето они там по шесть недель проводят. Мы с ним дышим разным воздухом.
— Как ты питаешься? Не голодаешь?
— Кто бы спрашивал… На себя посмотри, Уок. Куда делись жировые отложения?
Дачесс не накинула пальто, в одном платье стояла, но явно не зябла.
— Что это за женщина — которая была в церкви рядом с Робином?
— Миссис Прайс. Так она велела себя называть — а то еще забудем, что в ее семье нам не место… Притворяться у нее плохо получается.
Уок перехватил ее взгляд, но через мгновение Дачесс отвела глаза.
— Мне очень, очень жаль.
— Вот заладил… Считай, что со мной поквитались. Это надо принять. Судьба отомстила или человек — какая разница?
— В церкви такому не учат.
— Свободная воля — иллюзия. Чем скорее это примешь, тем тебе же легче.
— Что будет с домом и землей?
— Я слышала, Хэл был кругом должен. Имущество пойдет с молотка, выручка покроет долги. Земля Рэдли! — Дачесс усмехнулась. — Мы все тут вроде сторожей.
— Как Робин?
Печаль в ее глазах — столь глубоко, что никто, кроме Уока, и не разглядел бы.
— Робин… он почти перестал говорить. Только «да» и «нет» и еще несколько слов. Нам ищут приемную семью. Пока мы живем у мистера и миссис Прайс. Служим им источником дохода. Ну как же — они ведь нас кормят и спать отправляют в восемь вечера, чтоб глаза им не мозолили.
— А Рождество…
Произнес — и тотчас раскаялся. Слова неуместнее и вообразить было нельзя.
— Подарки мы получили от соцработника. Миссис Прайс даже на Робина не раскошелилась.
Уок сглотнул ком в горле.
Дачесс отвернулась, снова стала гладить серую кобылку.
— Она тоже будет продана, если тот, кто купит ранчо, не захочет оставить ее себе. Надеюсь, ее не заездят. С той ночи она прихрамывает.
— Она упала.
— Нет, это я упала! — произнесено было с горечью. — Серая не виновата. Она преданная. Не убежала от меня, рядом осталась.
Снова пошел снег. Уок выглянул. Худосочный очкарик плелся к машине, ведомый матерью; вытягивал цыплячью шею, чуть вовсе не свернул ее в надежде увидеть Дачесс. Уоку вспомнились юные Винсент и Стар.
— Вы, по крайней мере, в своей школе останетесь?
— Наша соцработник об этом хлопочет. Знаешь, Уок, кто мы теперь? Случай из практики. Дело номер такой-то. Список черт характера и психических отклонений.
— Никакой ты не номер. Ты — вне закона.
— Наверное, у моего отца не кровь, а водица. Разбавила густую кровь Рэдли. Я не похожа ни на Стар, ни на Хэла, ни на Робина, ни на Билли Блю. Ошибка единственной ночи. Дурацкое дело, говорят, нехитрое.
— Нельзя так о себе думать.
Дачесс отвернулась, сказала, будто обращаясь к кобылке:
— Никогда мне не узнать, кто я такая.
Уок глядел на заснеженную равнину. Вдали, у подножия горы, маячили лоси.
— Если я тебе понадоблюсь…
— Знаю, можешь не говорить.
— Говорю на всякий случай.
— Священника, старика, видел? Так вот он однажды, после проповеди, спросил: что такое жизнь? Нас было много, в том числе малыши. Он каждому этот вопрос задавал, по очереди. Ребята в основном говорили про семью и любовь.
— А ты что сказала?
— Ничего — при Робине нельзя было. — Дачесс кашлянула. — Хочешь знать, что ответил Робин?
Уок кивнул.
— Робин сказал: жизнь — это когда тебя кто-то так сильно любит, что готов броситься на защиту.
— Ты всегда защищала Робина.
— И вот к чему это привело.
— Сама знаешь — ты не винова…
Дачесс вскинула руку: дескать, заткнись.
