Комната, отведенная Дачесс и Робину, представляла собой переоборудованный чердак. Туда они и направились — Робин первый, Дачесс за ним. К спаленке примыкала отдельная ванная комната — умывальник, ванна, стаканчик для зубных щеток. На полках имелись потрепанные книги — «Великолепная пятерка» Энид Блайтон и кое-что из Доктора Сьюза.
— Давай костюмчик снимем, а, Робин?
Он не ответил. Лег на кровать и отвернулся, чтобы Дачесс не видела его слёз. Она обошла кровать, присела рядом, стала гладить вздрагивающее плечико. Робин стряхнул ее ладонь.
— Зачем ты вообще поехала в церковь! Ты дедушку ненавидела. Дедушка был добрый, а ты ему гадости говорила — потому что ты злюка. Ух, какая ты злюка!
Робин лежал на спине. Вверху, над слуховым окном, роились снежинки, падали, соскальзывали по стеклу, напоминали: между вами и белым беспредельем — только шатер чужого чердака.
— Прости, — сказала Дачесс.
— Одно только это слово и знаешь.
Она его пощекотала. Робин не улыбнулся.
— Хочешь, книжку почитаем?
— Не хочу.
— Хочешь, Мэри-Лу снежками закидаем? Прямо в лицо метить будем, а снежки непростые — в каждом льдинка спрятана. Я умею такие делать.
Намек на улыбку.
— Или мистеру Прайсу выбьем зуб таким снежком. Хочешь, я проткну сосулькой миссис Прайс? А Генри мы желтым снегом накормим.
— Где мы возьмем желтый снег?
— Написаем на него — вот он и пожелтеет.
Робин рассмеялся. Дачесс обняла его.
— Все наладится?
— Конечно.
— Как?
— Ну мы…
— Ты ведь не взрослая. А мистер Прайс нас тут не оставит. Мы ему не нравимся.
— Прайсы в месяц по тыще двести баксов получают за то, что мы у них живем.
— Они будут держать нас ради денег?
— Нет. Забыл, как Шелли объясняла? Это патронатная семья, в таких дети подолгу не живут. Шелли найдет нам хорошую семью. Настоящую. Насовсем.
— И у них — ну, в той семье — будет ферма с лошадками и курочками?
— Может быть.
— А когда мы поедем забирать дедушкин прах?
— Шелли позвонят, она нам сообщит.
— Значит, нас пристроят. С нами все будет в порядке.
Дачесс поцеловала его в макушку. Лгать Робину ей всегда было тяжело.
В ванной она нашла маникюрные ножницы, обрезала ему ноготки.
— Надо было раньше это сделать.
Он вгляделся ей в лицо.
— Ты снова стала похожа на маму. Совсем ничего не ешь.
Дачесс закатила глаза. Робин улыбнулся.
В тот день на ужин было картофельное пюре с сосисками. Дачесс и Робин ели не в кухне, а у себя на чердаке, перед телевизором. Из траурного в домашнее они так и не переоделись.
— Эта миссис Прайс — она хоть умеет готовить, — проговорил Робин, уплетая сосиску. — Я бы еще одну запросто съел.
Дачесс хотела разрезать пополам свою сосиску, но Робин жестом остановил ее.
— Нет, это же твоя. Тогда тебе не хватит.
— Пойду посмотрю, может, добавки дадут.
С тарелкой в руках Дачесс выскользнула из комнаты, плотно закрыла дверь. Пусть Робин пока смотрит мультики. В коридоре стены были увешаны фотографиями. Прайсы в Диснейленде, Генри и Мэри-Лу нацепили мышиные уши. Прайсы в парке Кеннеди, Прайсы в Большом Каньоне, на мистере Прайсе и Генри одинаковые бейсболки. Стикер «Боже, благослови этот бардак», фото миссис Прайс возле озера — карикатурное какое-то, с улыбкой до ушей. При Дачесс миссис Прайс ни разу так не улыбнулась.
Дачесс помедлила перед дверью. Прислушалась. В кухне царила непринужденная атмосфера. Мистер и миссис Прайс расспрашивали Мэри-Лу, трудный ли был тест, интересовались у Генри, как прошла тренировка по софтболу. Дачесс дождалась, когда Генри начнет говорить, открыла дверь и скользнула в кухню.
— Дачесс.
Она обернулась. Все четверо молча уставились на нее.
— Я… Робину понравились сосиски, он просит добавки, вот я и…
— Сосисок больше нет, — процедил мистер Прайс.
— А.
Дачесс покосилась на тарелку Мэри-Лу. Там лежали три сосиски.
Дачесс ничего не сказала. Вышла, наколола на вилку свою сосиску. Так и несла ее — на отлете, а в комнате положила Робину в тарелку.
— А ты свою съела уже?
— Ага. И правда вкусно.
— Я ж говорил.
Когда в доме всё стихло, Дачесс прокралась на первый этаж, в кабинет мистера Прайса. Мебель из натуральной древесины, стеллажи уставлены книгами — спецлитература, финансы, валютные спекуляции. В поисковике Дачесс задала «Винсент Кинг» и прочла все, что выдал интернет. Оказывается, Винсент так и не признал вину; это ее смутило. Почему с ним цацкаются? Ясно же, что он — убийца. Газеты писали, что Винсент Кинг упорно молчит — даже когда обвинение предъявляли, ни слова не вымолвил, с адвокатом тоже не говорил.
Окружной прокурор — скользкая тетка. Заявила, что будет горой стоять за Стар Рэдли и ее детей, «несчастных сироток».
Сзади послышался шорох. Дачесс резко развернулась.
— Что это ты делаешь в папином кабинете?
Мэри-Лу. Досыта накормленная, любовно расчесанная на ночь матерью, прыщавая. Ей уже пятнадцать. Такие, как Мэри-Лу, торжественно надевают кольцо целомудрия[47], чтобы потерять его, впервые отведав спиртного.
— Мне был нужен компьютер.
— Я просто обязана рассказать все папе.
Дачесс заговорила с интонациями перепуганного ребенка:
— Ой, пожалуйста, не надо! Не говори ему, Мэри-Лу!
— Только попробуй еще провиниться.
