Хотя на Посвящение Джуты должны были собраться только Торины, к нам присоединились и многие другие. Я мог принять присутствие других левантийцев, но чилтейские зеваки находиться здесь не имели никакого права.
После того как Сетт закончил брить голову Джуты, один чилтеец стал показывать пальцем и звать приятелей, и я заскрежетал зубами. Гидеон как будто ничего не заметил и уверенно вышел в центр круга.
– Как гуртовщик левантийского гурта, я, Гидеон э’Торин, прошу благословения Нассуса для Джуты э’Торина, отдающего себя на служение гурту. Да улыбнется бог смерти нашему брату. Да смилуется он над его телом и примет его душу с почестями, когда придет ее время вернуться. Мы клеймим его, как одного из нас, дабы все знали о его жертве.
Джута водил рукой по голому черепу, исследуя ранее неизвестные бугорки и впадины. Во время своего Посвящения я смотрел на тавро, не в силах отвести глаз от раскаленного прута. Спустя десять лет я все еще не мог взглянуть на него без содрогания.
– Полагаю, нам лучше с этим покончить, – сказал Йитти, с кряхтением поднимаясь на ноги. Его изношенные колени щелкнули.
Я кивнул, пытаясь утихомирить змею, извивавшуюся в животе.
– У тебя есть все, что нужно?
– Все готово. Я очень рад, что не мне держать тавро.
– Я тоже, – слабо улыбнулся ему в ответ я. – У капитана не так уж много менее приятных обязанностей.
– Не считая возвращения душ умерших Клинков.
Я немного помолчал и склонил голову.
– Да, не считая этого. Ничто не может это облегчить.
После возвращения из Тяна я проводил еще одного, но Амун и остальные навеки останутся вне досягаемости. Я не нашел способа открыть Йитти правду и держал ее при себе, когда встал, преодолевая боль в каждой мышце.
Гидеон подошел к жаровне и натянул кожаную перчатку.
– Ты знаешь, как это делается, – тихо сказал он, хватая тавро и помешивая угли. – Все должно пройти как надо. На нас смотрит слишком много людей. Это первое Посвящение, которое видит большинство чилтейцев, а значит, мы представляем всех левантийцев, живых и мертвых.
– Тогда нам должно быть наплевать на то, что они о нас думают, – сказал я. – Они даже не должны смотреть.
– Тебе следует больше гордиться своими людьми, Рах. Мальчишка храбро сражался. Окажи ему честь, что бы ты ни думал обо мне.
Мои щеки горели не хуже углей, но в центре круга, наклонив голову, ждал Джута. Не было времени для разговоров.
– Ты готов, парень? – хлопнул Джуту по плечу Йитти.
– Готов, целитель. А капитан?..
Он нашел меня взглядом и виновато улыбнулся, то ли из-за того, что вынудил меня, то ли из-за того, что сражался, когда я не стал. То, что он так страстно хотел пойти в бой, спасло ему жизнь, но я не мог открыть ему эту истину, как не мог открыть ее Йитти.
– Наклони голову и не двигайся, – сказал я, когда Торины снова запели. – Я буду держать тебя изо всех сил, но, если станешь сопротивляться, будет гораздо больнее.
– Да, капитан. Спасибо.
– Нет, – я положил руки на липкую кожу его свежевыбритой головы, – это тебе спасибо.
Он дернулся, будто хотел посмотреть на меня, но наш с Йитти вес не дал ему пошевелиться. По крайней мере, пока. От боли тело обретает невероятную силу.
Я сосредоточился на покрасневшей коже Джуты, пение вокруг набирало темп, становясь громче и быстрее с каждым повтором. Гидеон с металлическим скрежетом взял тавро из жаровни, и Джута глубоко задышал, чтобы облегчить предстоящую боль. Я сам пробовал нечто подобное, но не сработало. Я сумел лишь не заорать, когда железо прожигало мне череп до самого мозга.
Гидеон прижал раскаленный металл к затылку Джуты. Кожа зашипела. Мальчишка забился у меня в руках, но я держал крепко. Стон. Судорожное дыхание. Гидеон твердо стоял позади него и считал. Если убрать тавро слишком рано, останется только волдырь, если держать слишком долго – одним шрамом не обойдется.
Пение стало лихорадочным. От вони горелой кожи меня тошнило, но я сжал губы и держал голову Джуты, пока Гидеон не убрал тавро. Я не замечал его жар, пока он не сменился относительной прохладой кисианского лета.
Йитти схватил бурдюк и вылил его содержимое на обожженную кожу. Джута взревел и попятился, едва не сбив меня с ног. Сделав несколько быстрых шагов, я лишь чудом не шлепнулся на задницу.
Грудь Джуты вздымалась, он весь покраснел и блестел от пота. Без волос, став мужчиной, он выглядел совсем иначе. Джута оскалил зубы, пока жжение медленно ослабевало, превращаясь в пульсацию. Она не пройдет еще какое-то время, по крайней мере, так было у меня, когда я стоял на коленях под знойным левантийским солнцем, с только что кастрированным Дзиньзо за компанию. Как не стать друзьями после такого?
Обычно пение сопровождают барабаны, но сейчас Торины удовольствовались хлопками и стуком палок, звук нарастал уже без всякого ритма, просто грохот, немного стихший, только когда Джута встал.
– Торинам я отдаю свою жизнь, – выкрикнул он, широко раскинув руки. – Торинам я отдаю свою душу. Я Клинок, что охотится, дабы ваши руки оставались чистыми. Я Клинок, что убивает, дабы ваша душа была легка. Я Клинок, что умирает, дабы вы могли жить!
