Мы — плотники незримого собора полностью

Комнату наводнили cанинспекторы с опрыскивателями, от которых разило дезинфекцией, полицейское начальство, яростно сверкающее жетонами, люди с железными факелами, истребители тараканов толпились, бормотали, кричали, нагибались, тыкали пальцами. Книги низвергались грохочущими лавинами. Книги рвали, раздирали, расщепляли, как бруски. Целые цитадели и башни из книг разлетались вдребезги. По окнам стучали топоры, шторы опадали в клубах черной пыли. За дверью молча стоял мальчик с золотистыми глазами, закутанный в бледно-голубое сари, за спиной которого маячили его ракетный папа и его пластмассовая мама. Санинспектор изрекал указания. Доктор наклонился.

– Он умирает, – еле слышно прозвучали слова на фоне всеобщего гвалта.

Дезинфекционная команда подняла его на носилках и понесла по разгромленной комнате. Книги загружались в переносную мусоросжигалку, они потрескивали, взмывали ввысь, сгорали, корчась и скручиваясь, исчезая в бумажном пламени.

– Нет! Нет! – возопил мистер А. – Нельзя! Нельзя! Это последние в мире экземпляры! Больше не осталось!

– Да-да, – машинально утешал его санинспектор.

– Если вы их спалите, других не будет!

– Мы знаем, знаем. Закон, знаете ли, закон, – отвечал санинспектор.

– Болваны! Кретины! Ослы! Остановитесь!

Книги камнепадом обрушивались в корзины, их выносили наружу. Потом ненадолго включался пылесос.

– Когда книги сожгут, последние книги… – мистер А. слабел, – останусь я один и моя память. А когда я умру, все пропадет. Сгинет навеки. Мы все исчезнем. Темные ночи и Хеллоуины, белые костяные маски и скелеты в шкафах, все-все Амброзы Бирсы и Эдгар-Аланы По, Сет и Анубис, Нибелунги, Артуры Мейчены, Лавкрафты и Франкенштейны, и черные, кружащие в воздухе, летучие мыши-вампиры, Дракулы и Големы. Все канет в небытие!

– Мы знаем, знаем. Пропадет. Погибнет, – шептал чиновник.

Мистер А. смежил веки.

– Обратится во прах, сотрется в порошок. Раздирайте мои книги, жгите мои книги, вычищайте, потрошите, выбрасывайте. Выкапывайте гробы, кремируйте, избавляйтесь. Убивайте нас, ну же, убивайте, ибо мы суть холодные замки в ночи, паутина, раздутая ветром, суетливые пауки. Мы двери на немазаных петлях, мы – хлопающие ставни, мы темень кромешная, необъятная – десять миллионов черных ночей в одной мозговой извилине! Мы – сердца, погребенные в убиенных опочивальнях, сердца, горящие под половицами. Мы лязг цепей и легкая вуаль, призрачные заколдованные, давно почившие прекрасные дамы на величественных лестницах замка, плывущие, расплывчатые, дуновения ветерка, шепоты, стоны. Мы – «Обезьянья лапка»[14], мы – катакомбы, бульканье амонтильядо в бутылке и кирпичи, скрепленные раствором. И – три желания. Мы – фигуры в плащах, стеклянные глаза, окровавленные рты, острые клыки, узорчатые крылья, мертвые листья в холодных черных небесах, белесая волчья шерсть поутру. Мы – стародавние времена, которым не суждено вернуться на землю. Мы – налитые кровью глаза, мы – молниеносные кинжалы и пули. Мы – всё что ни на есть жестокого и черного. Мы – злые ветры и тоскливо падающий снег. Мы – октябрь, сожигающий землю, спекающий прах. Мы – языки пламени. Мы – сизые печальные дымы. Мы – морозная беспросветная зима. Мы – погребальный курган. Мы – имена, высеченные в мраморе, и годы рождения и смерти. Мы – стук заживо погребенного. Мы – истошный вопль в ночи.

– Да, да, – шептал чиновник.

– Унесите меня прочь, сожгите, пусть пламя поглотит меня. Положите меня в катакомбы книг, замуруйте меня книгами, залейте известковым раствором из книг и спалите нас вместе.

– Будьте покойны, – шептал чиновник.

– Я умираю, – сказал мистер А.

– Нет, нет.

– Умираю! Вы уносите меня прочь.

Носилки двигались. Его сердце слабело и все тише стучало в груди.

– Через минуту меня не станет.

– Успокойтесь, прошу вас.

– Все пропало навеки, и никто не узнает, что всё это когда-то существовало. Темные ночи, По, Бирс и все мы. Все, все погибло.

– Да, – сказал чиновник в проплывающей мимо темноте.

Раздался треск пламени. Комнату выжигали по науке – управляемым огнем. Разбушевался огненный ветер, раздирающий внутренности ночи. Он видел, что книги взрываются, как множество черных зерен.

– Ради всего святого, Монтрезор!

Поникла осока. Огромная древняя лужайка комнаты раскалилась и задымила.

– Да, ради всего святого, – пробормотал чиновник.

– Отличная шутка, ей-богу! Отменный розыгрыш! Вот смеху-то будет, когда вернемся в палаццо… за бокалом вина! Пойдемте…

В темноте чиновник от санитарии промолвил:

– Да. Пойдемте.

Мистер А. канул в пуховую тьму. Черную, безвозвратную. Он слышал, что его пересохшие губы, не переставая, твердят все ту же мысль, а его престарелое сердце перестало стучать и похолодело в груди.

– Requiescat in pace.

Ему чудилось, что он замуровывает себя в стену бессчетным количеством книг-кирпичей.

Ради всего святого, Монтрезор!

Да! Ради всего святого!

Он провалился в рыхлую тьму и, прежде чем все почернело и пропало, слышал, как его пересохшие губы шепчут одну-единственную мысль, а его сердце прекратило беззаконное действие в его груди.

– Requiescat in pace! Покойся с миром!

2007