– Ты стала бы с ней летать?
– В каком смысле? – ошеломленно спросила Магдалена.
– Ты согласилась бы летать с ней в качестве штурмана? Рискнула бы жизнью только потому, что она не может достаточно быстро бегать? Не побоялась бы, что она из-за этого погибнет на твоих же глазах?
На какое-то мгновение – показавшееся вечностью – повисла тишина. У Линне было достаточно времени, чтобы заметить, как сменяются эмоции на лице Магдалены – шок, стыд, гнев. Наконец, девушка сказала:
– Я не штурман. Но будь я штурманом, обязательно бы с ней летала.
– Легко говорить, заранее зная, что тебе никогда не придется этого доказывать.
В груди Линне расцвело холодное, горькое чувство триумфа. Ей была ненавистна мысль о том, что она права. А еще более ненавистно удовольствие, которое доставил ей весь этот разговор.
– Проваливай, – прорычала Магдалена.
Доносившиеся из радио переливы трубы сменились меланхоличными звуками пианино. Но никто не танцевал. Несколько девушек обступили Ревну и уперли руки в бока, словно загородив ее живым щитом. Другие наблюдали за конфликтом с безопасного расстояния. На большинстве лиц застыло выражение негодования и ярости. Но в этой тишине тоже было свое красноречие.
Линне ушла. Пусть себе носятся со своим самодовольством и лицемерием. Да, она злая, жестокая и бессердечная – пусть называют ее как хотят. Но при этом она честная. Они боготворили своего командора, не обладавшего никаким опытом командования, но на Линне не хотели даже смотреть. Эта война их уничтожит и сломает, а ее они будут ненавидеть только за то, что она первой об этом сказала.
Ветер на улице разошелся еще больше. «Завтра будет хуже», – подумала Линне, вступая с ним в схватку. Она вернулась к себе и опять легла в постель. Но сон к ней не шел.
Ближе к десяти склянкам дверь отворилась, и по полу комнаты тяжело загрохотали шаги Ревны. Линне показалось, что та, проходя мимо ее кровати, немного задержалась, но не была уверена в этом. Однако всхлипы, которые чуть позже ее боевая подруга пыталась заглушить подушкой, точно ей не показались.
Это сделала она, Линне. Другие, может, не помогли, но это сделала она. Ей было плохо.
Через пару часов в комнату, переговариваясь приглушенными голосами, вернулись остальные. Линне по-прежнему не спала. Ревна все так же плакала. Никто из них не произнес ни слова.
После спектакля, устроенного Линне в столовой, Ревна решила, что больше не будет играть роль жертвы. В последний раз против нее и ее увечья так открыто и нагло выступали много лет назад. Обычно окружающие вели себя как большинство девушек – умолкали, когда надо было говорить, и не верили, когда надо было доверять. Ревна представила, как у Линне отвиснет челюсть, когда та увидит ее полет. Да, Линне может пользоваться искрами, и что с того? Искры были у каждого дурака, и обращаться с ними умели многие тысячи. Но на то, что делала Ревна, были способны лишь единицы.
«Стоит выиграть одну войну, и ты выиграешь все», – напомнила она себе. В Интелгард Ревна приехала совсем не для того, чтобы ею помыкали или принижали ее способности, – для вступления в этот полк у нее были свои причины.
Если ей суждено выиграть эту войну, она сделает это не ради Союза или таких, как Линне. Ревна сделает это ради своей семьи, ради друзей, ради себя самой.
Полеты придавали ей сил, однако сомнения по-прежнему вонзались в нее иголками, стоило ей сунуть руки в пилотские перчатки. Каждый раз, когда на ее теле смыкались гигантские пальцы Стрекозы, она дрожала всем телом; ее протезы судорожно корчились. Но аэроплан, на котором она летала, ее любил, и когда Тамара включала двигатель, Ревна буквально растворялась в этом новом для нее существе, способном лететь куда захочется и делать что угодно. Узор менял ее зрение; окрашивал всё в серебристые тона и показывал сельские просторы Риддана такими, какими раньше она их ни разу не видела. Пахотные земли не просыхали от непрекращающихся осенних дождей, а тянувшаяся за базой равнина сплетала в единый ковер золотистые и зеленые оттенки кустарника и травы. Глядя на все это, она верила, что какой-нибудь бог раскрасил землю яркими полосами свежескошенного сена, напрочь позабыв о снеге, покрывающем ее восемь месяцев в году.
Ревна училась управлять аэропланом легкими движениями, подлаживаться под ветер и погодные условия. Приучала его кружить и подпрыгивать в воздухе, училась использовать в качестве тяги грубую силу. Училась видеть хлипкие, разбросанные в беспорядке строения Интелгарда в их истинном виде, распознавать уходившие за ним вдаль равнины и юго-восточные отроги Каравельских гор, исполинскими зубьями маячившие на горизонте. Дважды они летали за их гряду, но каждый раз возвращались, не успев даже одним глазком глянуть на фронт.
