Мы - рабочие полностью

Аня, усталая, возвращалась из котлована. Ноги были в пыли выше щиколоток. Разбитые туфли шлепали на ходу. Волосы прилипли к потной шее.

Скорее бы добраться до дома! Там тень, там прохлада, там чистая вода в тазу. А потом, наконец, можно переодеться. Вот если бы мама закончила шить сегодня белое платье из чесучи! Аня зажмурилась от удовольствия, представив себе, как скользнет вдоль горячего тела тяжелая, шелковистая, прохладная материя платья.

— Здравствуйте, Аннушка! — окликнул ее знакомый голос. Это был Оружейников. Тотчас забыв о своей усталости, Аня подбежала к Борису Владимировичу и схватила обе протянутые ей руки.

— Вы уезжаете? Это правда? — спросила она.

Аня смотрела на красное, обветренное лицо, знакомое до мельчайших черточек. Мягкая вмятина на верхней губе — не хватает зубов. Седые волосы топорщатся над высоким лбом, завиваются в суворовский хохолок. За толстыми стеклами очков неизвестно какого цвета глаза, а улыбка хитрая, живая, так и заставляющая всех вокруг посмеиваться, если радуется Оружейников.

— Вы уезжаете?.. — повторила Аня.

— Да, Аннушка. Вот... на днях.

Уезжает! Каховка не построена, плотина не готова, а Оружейников уезжает! Многие вдруг начали уезжать в последнее время.

— Вы рады? — сердито спросила Аня.

— Еще бы! — воскликнул он. — Ангарский каскад! Не представляю себе гидротехника, который не мечтал бы его строить!

«Ну и ладно, поезжай!» — с досадой подумала Аня.

Аня вспомнила, как однажды ночью, выйдя из будки учетчиков в котлован плотины, она поразилась обступившей ее, теснящей ее со всех сторон красоте стройки.

Дно котлована, только что осушенного, уже успело потрескаться под жарким летним солнцем, и в ночном освещении черные извилины трещин во все стороны расползались по серо-зеленому гладкому илу. Здесь, за будкой, на небольшом участке у откосов котлована, земля была первозданной. День второй сотворения мира!

Но чуть дальше уже стучали копры, шипели тугие струи воды, извергаемые гидромониторами, один за другим сползали в котлован по еще не укатанным дорогам самосвалы с бетоном, вспыхивали огни электросварки, и тогда на поросших травой откосах появлялись отчетливые тени. Грохотали бульдозеры, вертелся туда-сюда, лязгая ковшом-драглайном, голубой в свете сильных фар экскаватор, сновали вокруг озабоченные, бессонные люди, и среди них, может быть, самый озабоченный и самый бессонный — тогда еще незнакомый Ане, в белом костюме и с седым хохолком — главный инженер плотины Оружейников. Луна, отчужденно глядевшая сверху на все это великолепие, казалась Ане бледной, выцветшей, старой...

«Вот так же он будет бегать где-то на Ангаре, — ревниво подумала Аня. — И так же будет волноваться и так же радоваться».

Она очнулась, прислушалась. Оружейников что-то ей говорил.

— ...Уже осталось немного. От силы — год. Что думаете делать дальше?

— Не знаю, — ответила Аня.

И ей впервые отчетливо пришло в голову, что он и раньше где-то так же бегал с непокрытой головой по только что осушенным котлованам. У него за плечами несколько строек. Сюда он приехал со Свири. Для него Каховка была лишь «этапом большого пути», а для Ани — началом жизни, первой любовью.

— Не знаю, не знаю! — угрюмо, растерянно повторила она.

— У вас все впереди, — сказал Оружейников. — Я уверен, мы еще встретимся с вами. Желаю вам успеха, доченька.

Они расстались. Аня свернула к дому. Глаза ее вдруг наполнились слезами. Она пошла быстрее, почти побежала.

Розовые, желтые, голубые финские дома с белыми ставнями и верандами пытались укрыться в зелени молодых деревьев. Почти во всех палисадниках стелились виноградные кусты, и темнозеленые листья четко вырисовывались на яркооранжевом каховском песке. Слабую, трепетную тень отбрасывали тоненькие акации и топольки, асфальт на тротуаре податливо вминался под каблуками, и все же здесь, на окраине города, было как будто прохладнее, чем на главной улице, где громоздились каменные дома.

Хорошо тут, родное все! Аня попыталась было поднять глаза кверху, но тут же опустила веки. На раскаленное добела небо было больно смотреть, как на пламя электросварки.

Она открыла калитку и вошла во двор. От веранды на кирпичную дорожку падала прочная, многочасовая тень, и сразу стало легче дышать. Аня расправила плечи.

— Нюська, это ты? — раздался из окна голос матери. — Что так долго? Дите раскричалось, никак не успокою.

Аня вбежала в дом, схватила красную, закатившуюся в крике полугодовалую дочку и, наскоро обтерев грудь, начала кормить Ниночку, Та еще долго в обиде отбрасывала грудь, потом вцепилась в нее пухлыми ручками с грязными ноготками и, судорожно вздыхая, принялась сосать. Аня закрыла глаза и успокоилась.

Вечером, когда в нагретом за день деревянном доме стало жарче, чем на улице, вся семья вышла посидеть на крыльцо.