Кристиан, вообще-то, понимал, что они с Антоном разобрались без шума, полюбовно. Антон извинился, Кристиан заявил, что ему даже жаль Антона, близорукого беднягу, вынужденного носить некрасивые очки. Но когда Антон отказался отдать череп, оказалось, что у Кристиана все же есть веские причины затаить вражду. Прежде всего, конечно, глаз. Кроме того, Антон всегда держал его за дурака и пытался обойти. Это Антон был виноват в том, что Кристиан утратил власть над Бандой Альберта, лидерскую позицию, по которой тосковал всякий раз, когда в руках у него оказывалась розга. Но дальше этого его обращение во взрослую жизнь не пошло. Все эти причины в совокупности привели к определенному итогу. Имя ему было — ненависть, и, будучи злым человеком, Кристиан избрал самую изощренную и жестокую месть, какую только можно представить.
Антон доверил ему имя убитого мужчины, а дело обстояло так, что если ты знал имя жертвы, то тебе автоматически становилось известным имя того, кто совершил преступление. Кристиан решил открыть убийце, что у Антона имеются доказательства его вины.
И когда Херман пришел как-то в скобяную лавку купить складной метр и они на миг остались одни, Кристиан сообщил ему об этом, хотя, может, и не самым продуманным способом, что отчасти объяснялось жутким страхом, от которого уши его ходили ходуном пуще обычного.
— Антон Хансен-Хай знает, что ты убил Йепсена. И у него есть доказательство, голова с большой дырой.
Будь Херман глуп, он тут же ухватил бы Кристиана за шиворот, как следует встряхнул и выяснил, где Антон прячет голову. Но так как дураком он не был, то изобразил саму невинность, отвесив Кристиану пару оплеух, да таких, что тот отлетел на ящики с инструментами.
— В чем это ты меня обвиняешь, парень? — в ярости закричал Херман.
Из подсобки вылетел Самуэльсен.
— Что здесь происходит? — спросил он испуганно. Хозяин лавки, как и почти все, боялся Хермана.
— Поучил тут твоего ученика, — спокойно произнес Херман.
Повернулся и вышел, так и не купив метр. Кристиан потер горящую щеку, пытаясь скрыть улыбку. Уши больше не шевелились.
Он видел, как трясутся руки у Хермана, и знал, что начало положено.
Антон пытался внушить нам, что убитый каждую ночь, стоя на картофельной грядке, требует обратно свою голову, но мы ему так и не поверили. Однако в эту ночь его ложь обрела плоть и кровь. В темном огороде замаячила черная ссутуленная фигура и голосом, представляющим собой нечто среднее между шепотом и хриплым криком, потребовала вернуть голову, но не свою, а своей жертвы.
Крепко спавший, Антон вначале решил, что находится в школе или общается с отцом, поскольку именно отец и учителя, собираясь задать ему взбучку, называли его полным именем, как и мужчина, стоявший на картофельной грядке и взывающий к его вниманию.
— Антон Хансен-Хай, — доносилось через окно.
Пока Антон проснулся, пока до него дошло, откуда доносится голос… Наконец он выглянул в окно, но не смог разглядеть, кто же там стоит. Про череп он давно не вспоминал и сначала даже не понял, о чем речь. Сам-то он в свою историю с привидением, преследовавшим его по ночам, не верил и потому в первый момент не испугался. А кроме того, было видно, что у того, кто стоит под окном, с головой все в порядке.
Но, проснувшись окончательно, Антон быстро сообразил, кто перед ним, хоть мужчина под окном и не представился. И испугался, намного сильнее, чем испугался бы привидения, сильнее, чем когда-либо в жизни, — хотя последнее ни о чем не говорило, поскольку раньше ему бояться было нечего. Если Херман мог убить своего отчима, то мог убить и его. Без проблем.
Когда мысли Антона достигли этой точки, он захлопнул окно и ринулся вниз по лестнице, проверить, все ли двери заперты. Заперты они не были, но, по счастью, ключи торчали в скважинах, и Антон лихорадочно повернул их один за другим, прибежал обратно и спрятался под кроватью.
Через некоторое время за окном все стихло. Антон слишком устал, чтобы забраться в постель. Последней его мыслью перед тем, как уснуть на полу, было: хорошо, что его никто не видел.
Отца Антона дома не было. Он пропадал в море уже девять месяцев и должен был вернуться еще минимум через год. Он ничего не знал про очки, и Антон был уверен, что в день, когда отец вернется и увидит перемены, с его уст обязательно слетит слово «очкарик». Довериться отцу он не хотел, равно как и в мыслях не держал рассказать все матери или другому взрослому. Антон считал, что парень должен сам решать свои проблемы и не ждать помощи от других, а в последнюю очередь — от взрослых, естественных врагов детей. Если им придется выбирать: поверить ребенку или кому из своих, они никогда не выберут ребенка, особенно если это Ужас Марсталя, выбивший глаз Кристиану Силачу и столько времени прятавший человеческий череп у себя в комнате, — притом что он знал, кто убитый, и мог разоблачить убийцу. Последнее к тому же всегда было Антону безразлично. Вот почему Херман до сих пор расхаживал где вздумается. Антон вдруг осознал, насколько легкомысленно поступил. Но не видел, как выбраться из ловушки.
