Мы с Мейбл стоим совсем рядом, но друг друга не видим. Вдали переливаются огни города. Люди, наверно, заканчивают рабочий день, забирают детей из школы, готовят ужин. Они без усилий разговаривают – о важном и о пустяках. Кажется, расстояние между нами и всеми этими людьми непреодолимо.
Смотритель залезает в грузовик.
– Я боюсь ездить на лифте, – внезапно признаюсь я.
– В смысле?
– Это началось прямо перед твоим приездом, когда я собралась в магазин. Я уже хотела спуститься, но вдруг испугалась, что застряну и никто об этом узнает. Что ты приедешь, а мой телефон не будет ловить.
– Лифты здесь часто застревают?
– Не знаю.
– А ты когда-нибудь слышала о таких случаях?
– Нет. Но они же старые.
Мейбл подходит к лифту. Я следую за ней.
– Он такой роскошный, – говорит она.
Каждая деталь этого здания богато украшена. Выгравированные на латуни листья, гипсовые завитки над дверью. В Калифорнии нет таких старых построек. Я привыкла к простым линиям, к незамысловатым домам.
Мейбл нажимает кнопку, и двери открываются так, будто только нас и ждали. Я отодвигаю железную решетку. Мы заходим в кабину с деревянными стенками, освещенную люстрой. Двери закрываются. Мы третий раз за день оказываемся в замкнутом пространстве, но впервые – по-настоящему вместе.
На полпути вниз Мейбл нажимает кнопку «стоп».
– Что ты делаешь?
– Давай посмотрим, каково это, – говорит она. – Тебе это может быть полезно.
Я мотаю головой. Это не смешно. Смотритель видел, что мы в порядке. Он уехал. Мы можем проторчать тут несколько дней, прежде чем он забеспокоится. Я ищу кнопку, чтобы поехать дальше, но Мейбл говорит:
– Да вот она. Мы можем нажать ее в любую секунду.
– Я хочу нажать ее сейчас.
– Правда?
Она не издевается надо мной, а спрашивает серьезно. Правда ли я хочу так быстро уйти. Правда ли хочу спуститься на третий этаж, где нам некуда идти, кроме моей комнаты; где нас не ждет ничего нового, никакой вновь обретенной легкости или понимания.
– Ладно, – говорю я. – Может, и нет.
– Я много думала о твоем дедушке, – говорит Мейбл.
Мы уже несколько минут сидим на полу, прислонившись к противоположным стенкам лифта. Мы обсудили форму кнопок и то, как интересно преломляют свет кристаллики люстры. Мы перебрали в памяти разные виды древесины и остановились на том, что панели сделаны из красного дерева. Похоже, теперь Мейбл думает, что пора поговорить о более важных вещах.
– Боже, он был такой милый.
– Милый? Ну нет.
– Ладно, извини. Звучит как-то снисходительно. Но эти его очки! Свитера с заплатками на локтях! С
– Я понимаю, о чем ты, – говорю я. – Но это неправда.
Я не скрываю раздражения, и мне даже не стыдно. Каждый раз при мысли о нем внутри меня разверзается черная дыра, и я еле дышу.
– Ладно, – произносит она тише. – Я все неправильно делаю. Просто не так выразилась. Я пыталась сказать, что любила его и скучаю по нему. Знаю, мои чувства никак не сравнятся с твоими, но я все равно по нему скучаю. И я подумала, может, тебе приятно будет знать, что о нем думает кто-то еще.
Я киваю, не зная, что еще сказать или сделать. Я хочу выбросить его из головы.
– Жаль, что не было поминок, – говорит она. – Мы с родителями думали, что ты нас позовешь. Я уже собиралась бронировать билеты.
Теперь и в ее голосе сквозит досада. Потому что я повела себя не так, как должна была, и потому что у Дедули не было в семье никого, кроме меня. Родители Мейбл предлагали мне помочь с поминками, но я им не перезвонила. Сестра Жозефина тоже звонила, но я и ей не ответила. Джонс оставлял голосовые сообщения, которые я так и не прослушала. Вместо того чтобы горевать, как нормальный человек, я сбежала в Нью-Йорк, хотя до учебы оставалось еще две недели. Я остановилась в мотеле и целыми днями смотрела телик. Ела в одной и той же круглосуточной забегаловке и вообще не следила за временем. Вздрагивала от каждого телефонного звонка. Но стоило выключить мобильный, как я оказалась в полном одиночестве, – хотя в глубине души продолжала надеяться, что он вот-вот позвонит и скажет, что все в порядке.
Я боялась призраков.
Меня тошнило от самой себя.
Я укутывалась в одеяло с головой, а выходя на улицу, думала, что ослепну.
– Марин, – произносит Мейбл. – Я проделала весь этот путь, чтобы ты не смогла уйти от разговора.
По телику крутили сериалы. Рекламу автомобилей, бумажных полотенец, средств для мытья посуды. «Судья Джуди»[13] и «Шоу Опры Уинфри». Always, Dove, «Мистер Пропер». Закадровый смех. Крупные планы заплаканных лиц. Расстегнутые рубашки. Хохот. Протестую, ваша честь. Принято.
– Я уже подумала, что ты потеряла телефон. Или что не взяла его с собой. Я себя чувствовала каким-то сталкером. Все эти звонки, письма, сообщения. Ты хоть представляешь, сколько раз я пыталась до тебя достучаться? – В глазах Мейбл стоят слезы. Она горько усмехается. – Что за глупый вопрос. Конечно, представляешь. Ты ведь получила все те сообщения, просто решила на них не отвечать.
