Мы в порядке полностью

— Готова? — спрашиваю я.

— Готова, — отвечает Мейбл.

Но, кажется, к такому морозу невозможно быть готовым. От него перехватывает дыхание и больно дышать.

— За тем поворотом будет видно общежитие. — Это все, что я могу выдавить, потому что каждый вздох дается с трудом.

Утром Томми расчистил от снега узенькую дорожку, но она ледяная и скользкая. Приходится ступать очень осторожно. Долгое время я смотрю только под ноги, а когда наконец поднимаю голову, то вижу вдалеке общежитие. Чтобы до него добраться, нам нужно сойти с расчищенной дорожки и пойти прямо по нетронутому снегу. С первым же шагом мы понимаем, как много его выпало за ночь. Снег достает нам до икр, а брюки на нас совсем неподходящие, поэтому он просачивается сквозь них. Это больно. Мейбл в легких кожаных ботинках, предназначенных для калифорнийских улиц. К тому моменту, как мы доберемся до общежития, они насквозь промокнут и, вероятно, будут безнадежно испорчены.

Возможно, стоило дождаться возвращения Томми и попросить его отвезти нас обратно, но мы уже здесь, поэтому остается только идти вперед. По-моему, я впервые вижу такое чистое небо: я даже не догадывалась, что оно может быть таким — пронзительно голубым и ясным.

У Мейбл посинели губы; я не просто дрожу, а трясусь всем телом. Зато мы почти на месте — над нами уже возвышается здание. Пальцы окоченели и поначалу не могут согнуться и ухватить ключ, но потом мне все-таки удается засунуть его в замочную скважину. Только теперь мы не можем открыть дверь. Мы расчищаем снег руками, отталкиваем его ногами, тянем дверь; наконец она поддается и описывает дугу, рисуя одно крыло снежного ангела. А потом захлопывается за нами.

— Душ, — произносит Мейбл в лифте.

Как только мы оказываемся на моем этаже, я бегу в комнату за полотенцами.

Мы заходим в разные кабинки, стягиваем одежду и так отчаянно жаждем тепла, что даже не испытываем неловкости.

Мы долго стоим под водой. Онемевшие руки и ноги сначала горят и лишь спустя какое-то время оттаивают.

Мейбл заканчивает первой; я слышу, как она выключает воду. Я даю ей время добраться до комнаты. Да я и рада постоять подольше под горячей водой.

Мейбл права: еда все еще холодная. Мы стоим рядом на кухне и глядим в холодильник; из вентиляционных решеток веет теплом.

— Это все ты купила? — спрашивает она.

— Да, — говорю я, хотя все и так понятно: продукты подписаны моим именем.

— Я голосую за чили[24]. — произносит Мейбл.

— К нему есть кукурузный хлеб. А еще масло и мед.

— Боже, звучит великолепно.

Мы хлопаем дверцами шкафчиков, пока наконец не отыскиваем кастрюлю для чили, терку для сыра, противень для хлеба и тарелки со столовыми приборами.

Пока я переливаю чили в кастрюлю, Мейбл произносит:

— A y меня есть новости. Хорошие новости. Я все ждала подходящего момента.

— Рассказывай.

— У Карлоса будет ребенок.

— Что?

— Гризельда на пятом месяце.

Я изумленно качаю головой. Карлос, брат Мейбл, уехал в колледж до того, как мы с ней подружились, поэтому видела я его всего несколько раз, но…

— Ты станешь тетей, — говорю я.

— Tia Мейбл, — отвечает она.

— Фантастика.

— Скажи?

— Ага.

— Они попросили нас одновременно созвониться по видеосвязи. Родители были в городе, я — в колледже, они — в Уругвае…

— Они теперь там живут?

— Да, пока Гризельда не закончит диссертацию. Я бесилась, потому что видеосвязь все время глючила, но когда они наконец появились на экране, я сразу увидела ее животик и разревелась. Родители тоже расплакались. Это было что-то… и очень вовремя, потому что они как раз убрали вещи Карлоса из его комнаты и вовсю грустили. Не то чтобы они не хотели этого делать, просто охали, мол: «Наш сын уже вырос, он никогда не будет больше нашим маленьким мальчиком!», а потом такие: «Внук!»

— Из них выйдут отличные бабушка и дедушка.

— Они уже покупают вещи для малыша. Все гендерно нейтральное, потому что пол ребенка решили оставить сюрпризом.

Я думаю о Мейбл и ее крошке-племяннице или племяннике. Представляю, как она поедет в Уругвай, чтобы познакомиться с младенцем. Как будет наблюдать за трансформацией человека — от круглого животика до малыша, а потом и ребенка, который сможет ей что-то рассказать. Думаю о том, насколько, должно быть, счастливы Ана и Хавьер — наверняка вспоминают то время, когда Карлос был еще маленьким.

Я чуть не охаю.

Кажется, я никогда не осознавала, что жизнь может так разрастаться. Я думала об этом в более широком контексте — о природе и времени, о веках и галактиках — но сейчас впервые задумалась, что Ана и Хавьер тоже когда-то были молодыми и влюбленными, что у них родился первенец и он рос у них на глазах, а потом женился и переехал на другой конец света. И теперь у них будет еще один любимый потомок. И со временем они состарятся и станут как Дедуля — седовласыми и неспешными, но в их сердцах будет так же много любви. Меня поражает это открытие. Я потрясена.

Однако несмотря на радостную новость, меня поглощает черная пропасть одиночества.