Интересно, что почувствовал Дедуля, когда узнал, что мама беременна. Она была такой молодой, да и парня он не видел, но радость наверняка ощутил. Может, когда первый шок прошел, Дедуля даже подтанцовывал и улюлюкал при мысли обо мне…
Мейбл рассказывает о планах Карлоса и Гризельды, о предполагаемой дате родов, о своих любимых именах.
— Я составляю список, — говорит она. — Сейчас зачитаю. Вообще, конечно, я уверена, что они сами придумают имя, но вдруг мне удастся подобрать идеальное?
Я пытаюсь быть здесь, с ней, в минуту радости.
— С удовольствием послушаю.
— О нет! — внезапно говорит она, указывая на кастрюлю.
Чили закипело и теперь пузырится и переливается через края. Мы уменьшаем огонь. Кукурузный хлеб будет выпекаться еще двадцать минут.
Я выслушиваю размышления Мейбл о дизайне детской комнаты, о том, что она не сможет приехать на вечеринку для будущей матери посреди весеннего семестра, но обязательно что-нибудь придумает. Я вполне себе держусь, честно, — просто не могу избавиться от разъедающего чувства одиночества.
Когда в разговоре наконец наступает пауза, а все темы о ребенке, кажется, уже исчерпаны, я сажусь за стол, а она — напротив.
— Ты сказала, что он был милым, — говорю я. — Что Дедуля был милым.
Мейбл хмурится.
— Я уже извинилась.
— Нет, — отвечаю я. — Это ты меня извини. Расскажи еще что-нибудь.
Она молча смотрит на меня.
— Пожалуйста.
Пожимает плечами.
— Ну, он всегда… занимался всякими классными делами. Например, полировал подсвечники. Кто вообще это делает?
Дедуля сидел за круглым кухонным столом, мычал под песни на радио и натирал медь до блеска.
— А еще он целыми днями рубился в карты со своими дружками, точно по работе или вроде того. Говорил, будто это помогает ему сохранять ясную голову, хотя дураку понятно, что в этих играх главным были виски да хорошая компания, так ведь? Ну и денежные выигрыши.
Я киваю.
— Он выигрывал чаще остальных. Думаю, благодаря покеру он и отправил меня сюда. Двадцать лет копил свои маленькие выигрыши.
Мейбл улыбается.
— Еще его выпечка. Любовь к испанскому, и песенки, и диванные лекции.
Жаль, мы так плохо слушали. Иногда мне кажется, что мы могли бы научиться у него гораздо большему. — Она бросает на меня короткий взгляд. — По крайней мере, Я бы уж точно могла научиться большему. Не хочу говорить за тебя.
— Нет, — говорю я. — Я тоже об этом думала. Никогда невозможно было предугадать темы его лекций. Некоторые из них казались совсем случайными, хотя, возможно, это было не так. Однажды он устроил трехдневное шоу о том, как удалять пятна.
— При стирке?
— Ага, но всякими разными способами. И не только с одежды. Как удалять пятна с ковров, когда использовать газированную воду, а когда — отбеливатель, как проверить, полиняет ли ткань…
— Класс!
— Ага, и я ведь правда все запомнила. Могу теперь удалять пятна с чего угодно.
— Буду знать. Не удивляйся, если тебе как-нибудь придет посылка с грязной одеждой.
— Что я наделала…
Мы улыбаемся, перестаем шутить.
— Я скучаю по его лицу, — говорит Мейбл.
— И я.
Глубокие морщины в уголках рта и глаз, посреди лба. Короткие жесткие ресницы и глаза цвета океана. Зубы с никотиновым налетом и широкая улыбка.
— А еще он любил шутить, — говорит Мейбл, — но больше всего хохотал над собственными шутками.
— Да, это правда.
— Было еще много всего, что сложно выразить словами. Я могу попытаться, если хочешь.
— Нет, — отвечаю я. — И так достаточно.
Я запрещаю себе думать о той последней ночи и своих открытиях. Вместо этого я прокручиваю в голове все, что сказала Мейбл, воображаю эти картинки одну за другой, пока они не превращаются в воспоминания. Шарканье клетчатых тапок в коридоре. Его аккуратные короткие ногти. Звук, с которым он прочищал горло. Все озаряется мягким светом и кажется таким, как прежде. Одиночество немного отступает.
И тут я вспоминаю другие слова Мейбл.
— А почему из комнаты Карлоса все убрали?
Она поднимает голову.
— Из-за тебя. Я же говорила, что они подготовили тебе комнату.
— Но я думала, ты про гостевую.
— Она крошечная. И вообще — она же для
— А, — выдыхаю я. По кухне разносится «дзинь». — Наверно, я просто решила…
«Дзинь» повторяется. Это таймер духовки. Я почти забыла, где мы. Я не знаю, что сказать, поэтому проверяю хлеб: он уже поднялся и подрумянился.
Внутри меня что-то меняется. Темная туча уходит. Проблеск света. Мое имя на двери.
Обшарив несколько ящиков, я нахожу дырявую прихватку, на которой нарисованы пряничные человечки. Показываю ее Мейбл.
— Очень по-рождественски, — говорит она.
— Ага, правда же?
Прихватка такая изношенная, что жар противня проникает сквозь нее, но мне удается поставить его на плиту и не обжечь руку. Комнату наполняет аромат свежего хлеба.
Мы разливаем чили в две миски с разными узорами, которые нашли в шкафу, потом добавляем сметану и тертый сыр, достаем мед и масло для хлеба.
— Теперь я хочу знать, как живешь ты. — Знаю, я должна была спросить об этом несколько месяцев назад. Должна была спросить вчера или позавчера.
