Истинные замыслы главарей секты раскрыла девяностолетняя сестра Маланья, помешавшаяся на своих религиозных убеждениях. Высохшая, как мумия, она трясла маленькой головкой, похожей на коричневый череп, повязанный белым платочком, и со зловещей откровенностью опровергала утверждения Глафиры.
— Ну чаво лукавит Глафира, ну чаво? — шамкала она, сердясь. — Скажет тоже: в омут али в петлю… Да какая ж то Христова невеста, коль без крови? Вот если косой горлышко чик-чик али под поезд толкнуть — то жертва угодная богу. Чаво, чаво? Зачем на цепи, спрашиваешь? Да как же иначе-то? Поначалу надобно буйную плоть смирить, дух укротить, тады уж того… Кровь во славу господню должна пролиться чистая, непорочная…
Мне, как лицу заинтересованному, было разрешено присутствовать при допросе свидетельницы Маланьи Подрезовой. Я сидел в сторонке, невольно выбивая зубами нервную дрожь.
Так вот какая участь готовилась моей Наташе!
…В палату к Наташе мне разрешили войти на второй же день. Не ласково встретила меня «Христова невеста». Медленно повернула голову, посмотрела безразлично и снова уставилась в потолок.
— Зачем пришел, ну, зачем? Мало я пережила без тебя? И еще… Господи, за что мне все это? Уходи, умоляю, не терзай мою душу!..
Она закрыла глаза и, кажется, по-настоящему уснула. Медсестра на цыпочках прошла по палате и сделала мне многозначительный знак: уходи немедленно! И я ушел.
Во время следующих моих посещений, уже зная о том, кем оказался старший пресвитер и что замышляли над ней, «Христовой невестой», главари секты, Наташа не гнала меня. Однако к моим попыткам заговорить с ней, как-то развеселить ее относилась безучастно. Задумчиво смотрит в потолок, на вопросы отвечает нехотя и односложно: «Да», «Нет», «Так», «Ничего». В мозгу Наташи происходила большая и трудная работа.
Так же скупо и вяло отвечала она нашему бывшему пионервожатому Антону Лесных, который хотел выяснить подробности ее жизни у Глафиры. Сначала она отрицала вину тети, утверждала, будто сама заточила себя в клети. Потом заплакала: «Что я могла с ними поделать? Ведь страшно мне было, страшно!»
И только дней через пять она сама задала мне свой первый вопрос, явившийся итогом ее мучительных раздумий:
— Если есть бог, почему он сам не вмешался, не остановил зло? Почему?
— Нет его, Наташа!
— А если есть? Боюсь, ох, боюсь! Нарушается мой обет и ему и маме…
Физически Наташа поправлялась быстро. Куда труднее было излечить ее от религиозных предубеждений. Но сама жизнь, освежающим ветром повеявшая ей в лицо, внимание многочисленных друзей, а может, и мое присутствие — все это было для Наташи замечательным лекарством.
Однажды, вижу, улыбается. Да, улыбается! И, будто только сейчас очнувшись, спрашивает:
— Ты откуда взялся-то, ангел-хранитель?
— Прилетел тебе на помощь.
— В отпуске?
— Да. Отпустили на десять суток.
— Много еще осталось?
— Послезавтра уезжаю.
— Господи, весь твой отпуск провалялась!.. Тетя Катя здорова?
— Здорова. Вот тебе кое-что вкусненького прислала. И привет от нее и ото всех наших.
— Ой, спасибо! Стыдно мне принимать… Как Маруся и Ксана?
— Что им! Про стрельбу из орудия расспрашивают.
— Воячки!..
И снова улыбка. Меня эти робкие улыбки приводят в неописуемый восторг: Наташа начала интересоваться житейскими делами! Наташа выздоравливает!
— Дядя Петруха свою избу не переложил? — озабоченно спрашивает она.
— Нет еще. Уборка сейчас, не до избы.
— Я понимаю… Только жить к тетке Глафире, если ее выпустят, я не пойду. Не пойду!
— Мы и не пустим тебя к ней. Мама сказала, чтобы из больницы прямо к нам.
В радостном изумлении, замешательстве, вроде даже в испуге, Наташа рывком отодвигается к стене. Говорит шепотом, чуть слышно:
— Что ты, Федя! После всего, что случилось…
— Именно поэтому тебе и нужно пожить у мамы. И сестренкам будет веселее.
— Уж от меня веселье!..
На некоторое время оба мы замолкаем, чувствуя какую-то хорошую неловкость. Покусывая губы, Наташа смотрит в широкое больничное окно. Поверх марлевой занавески, закрывающей нижнюю часть окна, в палату заглядывали молодые тополя. Заходящее солнце розовато отражалось в их глянцевитой листве.
— Вот вечер, а похоже на утро, — произносит Наташа, ощупью находя мою руку. — Мне, Федя, все эти дни кажется, что утро и утро. Хорошо это или плохо?
— Хорошо, родная, очень хорошо.
Из больницы Наташа выписалась в тот день, когда у меня кончался отпуск. Для поездки за ней Макей Петрович дал мне свою пролетку, запряженную вороным жеребчиком. Вместе со мною увязались Маруся и Ксана. Мама шутливо ругала их:
— Несет вас нелегкая! Ну туда кое-как, а оттуда? Вчетвером не поместитесь в пролетке.
— Мы маленькие, — лукаво отозвалась Маруся. — Мы в передке комочком. Правда, Федя?
К нашему возвращению, а заодно и к моим проводам мама напекла, нажарила разных разностей, накрыла стол. Наташа нерешительно перешагнула порог. Мама обняла ее:
— Здравствуй, доченька!.. С выздоровлением.
Эти слова, сказанные просто и сердечно, сняли всю настороженность Наташи. Она прижалась к плечу мамы и заплакала.
…В этот день я уезжал в свой полк.
