Продукты на ужин он будет отпускать минут двадцать — Линьков это хорошо знал. Чтобы как-то убить время, начал вспоминать прошлое.
Васятке Линькову было лет двенадцать, когда он впервые увидел пойманным неуловимого, отчаянного до дерзости Сеньку Шурыгина. Его вели по колхозной улице ранним утром, когда еще искрилась в траве роса. С одной стороны Сеньку крепко держал за локоть кладовщик Иван Хорьков, с другой — ночной сторож бородатый Митрич. А ворюга и не думал вырываться. Хрупкий курчавый подросток в коричневых лыжных штанах и сиреневой майке спокойно, вроде даже торжественно шел между дюжими мужиками и улыбался, как победитель.
— На общественное добро позарился, сукин сын! — на всю улицу орал Хорьков и кулаком тыкал Сеньку в спину.
Сенька мужественно сносил удары, будто вовсе их не чувствовал. Полуобернувшись, он снизу вверх насмешливо глядел в лицо Хорькову, цыганские глаза его щурились:
— Ничего, и ты еще попадешься! Небось побольше моего из склада потаскал…
Позади вора и его конвойных, размахивая руками, семенили три или четыре тетки. Они тоже что-то кричали, не то в адрес Сеньки, не раз забиравшегося в их погреба и клети, не то в адрес Хорькова, у которого, как говорили, тоже «рыльце в пушку». Вокруг процессии, направившейся к правлению колхоза, вертелись вездесущие ребятишки. Васька Линьков тоже присоединился к шумной ватаге.
Сенька был несовершеннолетним, и его не судили. В тюрьму он угодил года три спустя. Был он тогда уже взрослым парнем, и конвоировали его милиционеры с револьверами. Красивое смуглое лицо с маленькими усиками, крутые колечки темных кудрей, озорные глаза — таким он запомнился Васятке Линькову.
Неизвестно, где Сенька Шурыгин отбывал наказание, но из села он исчез, как в воду канул. Встретился с ним Линьков неожиданно в армии. Еще находясь в карантине, услышал знакомый, с легкой картавинкой голос:
— Руки в карманы не совать, орлы! Вы тут бросьте мне гражданские привычки!
Резко повернулся: точно он, смуглый и курчавый Сенька Шурыгин. Военная форма сидела на нем ладно, на плечах сержантские погоны. Вот тебе и на…
Сержант Шурыгин не узнал земляка. Как-то после занятий Линьков сам подошел к нему, смущенно представился.
— Вот оно что! — обрадовался сержант. — Значит, отпрыск Ивана Данилыча? Ну, если в папашу пошел, должен из тебя хороший солдат получиться. У того вся грудь в орденах и медалях. Как он там на костылях-то удерживается?
— Жив-здоров.
— А Хорьков?
— Попался, осужден.
— Это самое интересное кино! — засмеялся сержант.
В манере держаться и разговаривать, посмеиваясь и слегка подмигивая, осталось у Семена Шурыгина что-то от беспризорщины, от его воровского прошлого. Никак не поймешь: серьезно говорит или подшучивает над рядовым Линьковым, над проворовавшимся Хорьковым, над самим собой. «Крепко держится блатная закваска», — подумал тогда Линьков.
При упоминании о прошлом Семен Шурыгин шевельнул черной бровью, вздохнул не то с печалью, не то с сожалением.
— Да-а, — протянул неопределенно, — пролетела наша юность… Ну ладно, земляк, будем служить вместе. Жаль, в мое отделение не попал — уж я научил бы тебя уму-разуму. Впрочем, мне в запас скоро.
Однако в запас сержант Шурыгин не ушел — остался на сверхсрочную службу. Его назначили заведующим продовольственным складом. И вот тут-то Линьков стал замечать, что земляк каждый вечер, а зачастую и в обед, прихватив с собой увесистый сверток, куда-то уходит. Сначала солдат заметил это случайно. Потом, чтобы проверить свои подозрения, облюбовал наблюдательный пункт И стал следить специально. Сомнений не оставалось: ворует подлый Шурыга! Видно, горбатого могила исправит…
Раскрытая книга лежала на подоконнике. На одной из ее страниц красовался рисунок: храбрый мушкетер, ловко орудуя шпагой, повергал своих врагов насмерть. И рядовому Линькову тоже предстояла схватка. Правда, не такая опасная, но все же. Победить хитрого Шурыгу не так-то просто.
Первым со склада вышел солдат. Он неловко обхватил половинку бараньей туши, которая была обернута полотенцем. За ним показался дежурный по кухне — с мешком. Замыкал «колонну» повар с бачком.
Линьков волновался. Его воображению рисовалось, как Шурыга ножом отхватывает кусок ветчины, как заворачивает в пергаментную бумагу сливочное масло. Что еще? Должно быть, тащит лавровый лист, гвоздику, корицу. Разные специи, поди, на кухню без весу выдал, себе натягивая. Теперь все добро заворачивает в бумагу, берется за ручку двери…
В этот момент на пороге склада показался заведующий. Даже удивился солдат — до чего же все точно предугадал! Сверток под мышкой у Шурыгина квадратненький, аккуратненький, как и следовало ожидать.
От внутреннего напряжения на лбу и на переносице у Линькова выступил пот. Ох, и трудное это дело — ловить расхитителей народного добра!
Лязгнул тяжелый замок. Шурыгин положил в карман ключи, огляделся по сторонам и направился к проходной. «Пора, Василий Иванович, — подбодрил себя Линьков. — Действуй решительно!» Сунул за ремень «Трех мушкетеров» и скатился по лестнице вниз.
