– Фундаменталистов? – снова переспросил тот. – Зачем им вредить своим же людям? Эта опреснительная установка – настоящий дар небес для иорданцев.
– Вот именно. Потому что она благословение. Она превратит Иорданию в рай.
– И что в этом плохого?
– С нашей точки зрения – ничего. Но не стоит забывать, что Иордания – либеральное, современное и демократическое королевство, в котором не действуют те жёсткие законы и архаичные обычаи, которые фундаменталисты стремятся навязать любой ценой.
– Возможно, ты прав. Для фундаменталистов идеалом являются талибы в Афганистане, заставляющие женщин скрываться с головы до пят и взрывающие статуи Будды.
– А значит, логично, что они выступают против «неверных» иорданцев, которые позволяют женщинам щеголять в купальниках и строят «дьявольские опреснители».
– Думаешь, этого достаточно, чтобы их саботировать?
– В последние годы я видел столько зверств, совершённых во имя веры – любой веры! – что меня уже ничто не удивляет.
– Полагаю, с точки зрения талиба допустить, чтобы страна вроде Иордании превратила пустыни в оазисы и позволила своему народу процветать и быть счастливым – это высшая форма кощунства.
– И недопустимое поражение для тех, кто проповедует победу мракобесия и отсталости, – подтвердил собеседник. – Имей в виду: кто ест досыта и любит страстно, редко становится фанатиком. Ряды экстремистов пополняются голодными и импотентами. Это справедливо для всех религий и политических идеологий.
– Согласен, – пробормотал Индро Карневалли, не слишком уверенно. – Но давай пока отбросим крайности. Кто ещё, помимо них, мог бы быть заинтересован в саботаже?
– Вероятно, кто-то, кому это вредит экономически.
– Например?
– Не знаю, – честно ответил он. – Возможно, компании из того же сектора, которые поняли, что если «Акуарио и Орион» завершат проект, то станут мировыми лидерами. А эксперты считают, что вода – это и главная проблема, и главное богатство будущего.
– Я читал об этом.
– Кажется, это Черчилль сказал: «Мы можем выиграть битву за Англию без самолётов, без пушек и даже без сигар, но не сможем выиграть её без кораблей». По аналогии можно сказать, что можно выжить без бензина, без компьютеров и даже без презервативов, но не без воды. Если этот «Река Мира» когда-нибудь потечёт, можешь быть уверен – Ромен Лакруа станет чем-то вроде царя Нептуна, и многим это придётся не по душе.
– Признаю, я всё больше запутываюсь в этой истории.
Гаэтано Дердерян встал, подошёл к краю утёса, посмотрел вниз на тех, кто суетился при свете прожекторов, в декорациях, больше похожих на съёмочную площадку, чем на реальную стройку, и глубоко вздохнув, произнёс:
– Добро пожаловать в клуб растерянных!
– И что теперь будешь делать?
– Думать, – уверенно ответил он. – Хотя это место для размышлений не годится. Слишком много суеты, слишком много взрывов. Мне это мешает сосредоточиться.
На следующий день он обзавёлся портативным холодильником, корзиной с едой и пледом, залез в удобный внедорожник, на котором они приехали, и один отправился в пустыню Вади Рам, следуя примеру Лоуренса Аравийского, который в Семи столпах мудрости писал, что именно в этом суровом ландшафте чёрных гор и красных песков он находил идеальное место, чтобы встретиться с Богом – и с самим собой.
А может быть, именно в эту пустыню когда-то ушёл Иисус Христос, чтобы молиться сорок дней и ночей.
К полудню он чувствовал себя потерянным.
К вечеру – последним человеком на Земле.
К полуночи – счастливым.
Лёжа на тёплом песке, глядя на мириады звёзд, которые то и дело превращались в мириады плюс одну – падающую звезду, пробегающую по небу и тут же исчезающую, человек, влюблённый в тишину, нашёл в этой пустыне много поводов для любви, ведь можно было сказать, что именно здесь, много веков назад, родилась подлинная тишина, чтобы потом, в искажённом виде, распространиться по четырём сторонам света.
Он проводил ночи без сна, восторгался рассветами, в которых было больше цветов, чем он когда-либо видел, дремал в тени машины в полуденный зной, а потом взбирался на холм, чтобы посмотреть, как солнце садится за Иудеей.
Три ночи сосредоточенных размышлений дают многое.
Особенно тому, кто сделал размышления почти искусством.
Всё, что он видел, слышал и читал за последние четыре недели, теперь предстало перед ним с кристальной ясностью: каждая фигура на своём месте, каждый персонаж в своей среде, каждая проблема в своей ячейке.
Воспоминания покорно откликались на его зов.
Всё, что хранилось в его памяти – и даже в подсознании – и могло иметь хоть какое-то отношение к происходящему, всплывало на поверхность, позволяя ему соединять идеи и находить связи между событиями, которые казались несвязанными.
Он ел мало. Пил мало. Спал мало. Он думал.
Как спортсмен тренирует тело, чтобы достичь пика в нужный момент, Гаэтано Дердерян тренировал свой ум, чтобы в такие минуты он его не подвёл.
И в этот раз ум его не подвёл.