По экрану, шлепая по грязи, несется толпа в серой ободранной форме со штыками наперевес. Толпа в серой ободранной форме сидит у костра и варит похлебку. Тянется бесконечно длинный товарный поезд, в вагонах которого сидит толпа в ободранной форме. Появляются титры: «Спустя месяц». Шлепая по грязи, несется толпа в серой ободранной форме, со штыками наперевес. Повсюду развеваются знамена. На фоне серого горизонта ползает в окопах толпа в серой ободранной форме. Появляются титры: «Битва под Завражино». Толпа в лакированных сапогах расстреливает выстроенную вдоль стенок толпу в лаптях. Появляются титры: «Битва под Самсоново». Шлепая по грязи, несется толпа в серой ободранной форме, со штыками наперевес. Появляются титры: «Спустя три недели». На фоне заходящего солнца тянется бесконечно длинный поезд. Появляются титры: «Пролетариат наступил тяжелым сапогом на горло поверженных аристократов-предателей». Толпа в лакированных сапогах танцует в грязном борделе среди разбитых бутылок и полуголых девиц, которые смотрят прямо в камеру. Появляются титры: «Но красным воинам присущ дух верности делу пролетариата». Шлепая по грязи, несется толпа в серой ободранной форме, со штыками наперевес. В фильме нет ни сюжета, ни героя. До этого Кира и Андрей обратили внимание на плакат в фойе: «Цель пролетарской культуры – показать жизнь масс во всей ее полноте».
В перерыве перед второй серией Андрей спросил Киру:
– Хочешь посмотреть, чем закончится?
– Да, еще все равно рано.
– Я знаю, что тебе фильм не нравится.
– Ты тоже от него не в восторге. Забавно получается, Андрей. У меня была возможность пойти сегодня вечером на новую балетную постановку в Мариинский, но я отказалась, потому что спектакль был революционным, и вот сейчас я смотрю это эпическое полотно.
– С кем у тебя была возможность пойти в театр?
– Да так, с одним моим другом.
– Не со Львом Коваленским, случайно?
– Андрей, тебе не кажется, что ты ведешь себя бесцеремонно?
– Кира, из всех твоих друзей – он единственный…
– …который тебе не нравится, я знаю. И все же мне кажется, что ты говоришь об этом слишком часто.
– Кира, тебя не интересует политика, не так ли?
– Нет, и что?
– Ведь у тебя никогда не возникало желания бессмысленно принести в жертву свою жизнь и запросто вычеркнуть из нее годы, проведя их в тюрьме или ссылке? Правда?
– К чему ты клонишь?
– Держись подальше от Льва Коваленского.
Она открыла рот, и на некоторое время ее рука застыла в воздухе. Переведя дыхание, она с большим трудом выговорила:
– Что… ты… имеешь… в виду… Андрей?
– Надеюсь… ты не хочешь прослыть знакомой человека, который дружит с плохими людьми?
– Какими людьми?
– Разными. С товарищем Серовым, например.
– Ну что у Лео может быть…
– Он ведь владелец частного продовольственного магазина, так?
– Андрей, ты что, разговариваешь со мной как агент ГПУ с…
– Нет, я тебя не допрашиваю. Я просто хочу знать, насколько хорошо ты знаешь его дела, – для твоей же безопасности.
– Какие, какие дела?
– Больше я ничего не могу тебе сказать. Я и так сказал тебе слишком много. Но я должен быть уверен, что твое имя нигде не будет фигурировать.
– Где оно может фигурировать?
– Кира,
Свет погас. Оркестр заиграл «Интернационал».
На экране, тяжело ступая на сухую заскорузлую землю, движется толпа в грязных сапогах. Перед зрителями мелькают огромные, во весь экран серые сапоги с толстыми подошвами; снаружи, под действием мышц, они собраны в складки, изнутри пропитаны по́том. Сапоги не спешат, но и не медлят; это не копыта, но и не человеческие ноги; они перекатываются с пятки на носок, с пятки на носок, подобно серым танкам, дробя и сметая все, что попадается на их пути, превращая комья земли в пыль; бесконечным серым потоком чеканят шаг безжизненные, лишенные жалости сапоги.
Кира, заглушаемая грохотом «Интернационала», прошептала:
– Андрей, ты что, выполняешь новое задание ГПУ?
– Нет, я веду самостоятельное расследование, – сухо ответил он.
На экране на фоне черного неба возникают серые тени людей в военной форме, собравшихся вокруг костров. Чьи-то мозолистые руки помешивают воду в железном котелке; кто-то осклабился, показывая кривые зубы; покачиваясь из стороны в сторону, играет гармонист, на его лице застыла сальная усмешка; вскидывая ноги и прихлопывая в ладоши, выплясывает «казачок» какой-то парень; кто чешет бороду, кто – шею, кто – затылок; боец в расстегнутой гимнастерке жует корку хлеба, крошки падают на его черную волосатую грудь. Все празднуют очередную победу.
– Андрей… у тебя есть что сообщить ГПУ? – тихо спросила Кира.
– Да, – ответил он.
