– Тогда расстреляли бы любого, хоть как-то замешанного в заговоре. Сейчас они поостыли. Это все в прошлом. Ему еще повезло… Ну что ты уставилась на меня как дурочка, ты не представляешь, как много в этом здании может измениться за несколько дней и даже часов. Да, так мы работаем. А что ты думала, что революция духами пахнет?
– Но почему тогда вы не освободите его?..
– Не знаю. Я попробую. Его могут обвинить в попытке незаконно выехать из страны. Но это, я думаю, можно уладить… Мы не сражаемся с детьми, особенно с глупыми детьми, которые находят время любиться прямо на огнедышащем вулкане.
Кира посмотрела в его круглые, ничего не выражающие глаза. Широкий рот растянулся в улыбке. У него были короткий курносый нос и широкие ноздри.
– Вы очень добры, – сказала она.
– Кто добр, я? – засмеялся он. – Степан Тимошенко, красный балтиец? Помнишь октябрь семнадцатого? Ты ничего не слышала о том, что тогда происходило на Балтийском флоте? Да не дрожи ты, как кошка. Степан Тимошенко был большевиком задолго до того, как эти выскочки научились вытирать молоко с губ.
– Я могу с ним увидеться?
– Нет. Абсолютно исключено. Ему запрещены свидания.
– Но тогда…
– Тогда иди домой и сиди там. И ни о чем не волнуйся.
– У меня есть знакомый со связями. Он мог бы…
– Ты лучше помолчи. И не втягивай в это никаких своих знакомых. Подожди дня два-три.
– Так долго!
– Это лучше, чем вообще никогда больше не увидеть его. Не беспокойся, пока он здесь, мы оградим его от других женщин.
Он слез со стола и улыбнулся. Затем уже серьезно нагнулся над Кирой и посмотрел ей прямо в глаза. Он сказал:
– Когда получишь его обратно, держи его покрепче. Если не можешь – научись. Он ведь сумасшедший, сама знаешь. И никогда больше не пытайтесь покинуть страну. Вы живете здесь, в Советской России. Можете ненавидеть ее, можете задыхаться здесь, но не пытайтесь отсюда сбежать. Так что держи его покрепче. Смотри за ним. Отец любил его.
Кира протянула руку. Она исчезла в здоровенной загорелой ручище Тимошенко. Выходя, Кира обернулась и тихо спросила:
– Почему вы это делаете?
Он уже не смотрел на нее; он смотрел в окно. Он ответил:
– Я служил на Балтфлоте и прошел всю мировую. Адмирал Коваленский командовал Балтфлотом и ослеп в сражении. Он был отличным командиром… А теперь – убирайся отсюда!
Лидия сказала:
– Она всю ночь вертится на своем матрасе. Можно подумать, что у нас мыши завелись. Я не могла уснуть.
Галина Петровна заметила:
– Кажется, Кира Александровна, вы все еще студентка, или я ошибаюсь? Вы не были в институте три дня. Мне сказал об этом Виктор. Может, вы нам поведаете, что за блажь на вас нашла?
Александр Дмитриевич молчал. Он уснул с наполовину наполненным сахарином стеклянным тюбиком и теперь, вздрогнув, проснулся.
Кира ничего не ответила.
– Посмотрите, какие круги у нее под глазами, – сказала Галина Петровна, – у порядочных девушек таких не бывает.
– Я так и знала, – закричала вдруг Лидия, – так и знала! Она снова положила в этот тюбик восемь кристалликов!
Вечером через четыре дня в дверь позвонили. Кира даже не оторвала глаз от пузырька с сахарином. Лидия, которой было любопытно, кто там пришел, пошла открыть.
Чей-то голос спросил:
– Кира дома?
Кира выронила стеклянную трубку, которая разбилась на множество осколков, и в следующее мгновение была уже в прихожей, держась рукой за горло.
Надменно улыбнувшись, он спокойно сказал:
– Добрый вечер, Кира.
– Добрый вечер, Лео.
Лидия, не отрываясь, смотрела на них.
Кира так и стояла у двери, не сводя глаз с Лео, не в силах вымолвить ни слова. Галина Петровна и Александр Дмитриевич перестали считать сахарин.
Лео сказал:
– Кира, одевайся и пойдем.
– Да, Лео, – ответила она и, двигаясь, словно во сне, сняла с вешалки пальто.
Лидия многозначительно кашлянула. Лео взглянул на нее. Его глаза нарисовали на губах Лидии теплую, задумчивую улыбку; они всегда так действовали на женщин; в его взгляде не было ничего, кроме напоминания о том, что он мужчина, а она женщина.
Лидия хотела было осмелиться заговорить с ним, несмотря на то что они не были представлены; но не знала, с чего начать, и лишь беспомощно смотрела на самого прекрасного мужчину, который когда-либо появлялся в их прихожей. Она не нашла ничего лучшего, чем спросить первое, что пришло ей в голову:
– Вы откуда?
– Из тюрьмы, – ответил Лео с вежливой улыбкой.
Кира уже застегнула пальто. Она не отрываясь смотрела на него, словно не замечая остальных. Жестом хозяина он взял Киру за руку, и они ушли.
– Невероятно, какое неслыханное хамство… – начала было Галина Петровна, но дверь уже захлопнулась.
Лео сказал адрес ждавшему их извозчику.
– Где это? – повторил он ее вопрос, когда сани резко взяли с места. – Там, где мой дом… Да, теперь он снова мой. Его опечатали, когда забрали отца.
– Но когда…
– Сегодня днем. Твой адрес я узнал в институте, потом пошел домой и развел огонь в камине. В доме было холодно, как в склепе, ведь два месяца не топили. К нашему приезду там будет тепло.
На двери краснела печать ГПУ. Она была разломлена; две ее половинки метнулись в разные стороны, открывая им путь.
