Они прошли через темную гостиную. В камине горел огонь, отбрасывая красные отсветы на их ноги и их отражения в зеркале паркета. В доме были видны следы обыска. По всему полу валялись разбросанные бумаги и опрокинутые стулья. Одна из хрустальных ваз на малахитовых подставках была разбита; осколки ее блестели на полу, разбрасывая красные блики, которые сверкали и мигали, словно горящие угольки, сбежавшие из камина.
В спальне Лео коптила керосиновая лампа – последняя, оставшаяся в живых лампа с серебряным абажуром, стоявшая на отделанном черным ониксом камине. Остатки голубого пламени метались по остывавшим уже углям, забрасывая бордовые отблески на серебристое покрывало.
Лео бросил пальто в угол. Он расстегнул на Кире пальто и снял его; не произнося ни слова, он начал расстегивать ее платье; пока он раздевал ее, она стояла не шелохнувшись.
Он прошептал в маленькую теплую ямочку под ее подбородком:
– Это было хуже пытки. Ожидание. Три дня и три ночи.
Он повалил ее на кровать. Красные блики резвились на ее обнаженном теле. Сам он не разделся и не стал гасить свет.
Кира посмотрела на потолок; серебристо-белый, он казался очень высоким. Сквозь серые сатиновые занавески в комнату пробивался свет. Она села. Груди ее, казалось, затвердели от холода.
– Кажется, наступило завтра, – сказала она.
Лео еще спал, откинув голову и свесив одну руку через край кровати. Ее чулки валялись на полу, а платье – в ногах, на кровати. Лео медленно открыл глаза, посмотрел на нее и сказал:
– Доброе утро, Кира.
Она потянулась и, скрестив руки за головой, откинулась назад, стряхивая волосы с лица.
– Вряд ли моей семье это понравится, – сказала она. – Я думаю, они вышвырнут меня из дома.
– Ты живешь здесь.
– Пойду домой, попрощаюсь.
– К чему?
– Должна же я им что-то сказать.
– Ну ладно, иди. Только побыстрее возвращайся. Я жду. Я хочу, чтобы ты была здесь.
Они стояли, словно три колонны, возвышаясь над столом в замершей от тишины гостиной. Глаза у них были красные и опухшие из-за бессонной ночи. Терпеливо-безразличная, Кира смотрела на них, прислонившись к двери.
– Ну?.. – спросила Галина Петровна.
– Что «ну»? – сказала Кира.
– Опять скажешь, что была у Ирины?
– Нет.
Галина Петровна распрямила согнутые плечи, отчего морщины на ее полинявшем банном халате слегка разгладились.
– Я не представляю себе, как далеко простирается твоя невинная глупость. Но ты должна осознавать, что люди могут подумать…
– Так и есть. Я спала с ним.
Лидия вскрикнула.
Галина Петровна хотела что-то сказать, но быстро прикрыла рот.
У Александра Дмитриевича отвисла челюсть.
Рука Галины Петровны указала на дверь.
– Убирайся из моего дома, – сказала она, – навсегда.
– Хорошо, – сказала Кира.
– Как ты могла? И это моя дочь! Да как ты можешь стоять здесь и смотреть нам в глаза? У тебя и представления нет о стыде и позоре, падшая…
– Мы не будем обсуждать это, – сказала Кира.
– Ты забыла о смертном грехе?.. В восемнадцать лет, с мужчиной, вышедшим из тюрьмы? А церковь… веками… поколениями… не было более низкого грехопадения! Ты об этом слышала, дочь моя? Святые, которые пострадали за наши грехи…
– Могу я забрать свои вещи или вы оставите их себе?
– Чтобы здесь не было ни одной твоей вещи! Чтобы духа твоего здесь не было! И чтобы никогда в этом доме не вспоминали твоего имени!
Лидия, зажав голову руками, истерично рыдала.
– Мама, скажи ей, чтобы убиралась! – прокричала Лидия сквозь плач, похожий на икоту. – Это невыносимо! Как таких земля носит?
– Собирай вещи, да побыстрее! Теперь у нас только одна дочь! Слышишь, несчастная бродяжка! Ты, грязная уличная…
Лидия, словно не веря глазам своим, смотрела на ноги Киры.
Лео открыл дверь и взял у нее вещи, завернутые в старую простыню.
– Здесь три комнаты. Можешь переставить все так, как тебе нравится. Холодно на улице? У тебя побелели щеки.
– Да, немного морозит.
– Я приготовил тебе чай – там, в гостиной.
Он накрыл стол у камина. В старинном серебре отражались красные язычки пламени. Напротив огромного окна, в котором виднелось серое небо, висел хрустальный канделябр. На другой стороне улицы люди понуро стояли в очереди у дверей кооператива. Шел снег.
Кира согрела руки о горячий серебряный чайник и потерла ими щеки. Она сказала:
– Нужно собрать осколки, подмести пол и…
Она замерла. Она стояла посреди огромной комнаты. Вытянув руки, откинув голову назад, она засмеялась. Она смеялась вызывающе, озорно, торжествующе. Вдруг она закричала:
– Лео!..
Он подхватил ее на руки. Она посмотрела в его глаза и почувствовала себя жрицей, чья душа растворилась в уголках рта божества; жрицей и одновременно ритуальной жертвой. Она смеялась, позабыв, что есть на свете стыд, задыхаясь от какой-то волны, вздымавшейся внутри ее, не в силах ее сдержать.
Он посмотрел на нее своими большими темными глазами и сказал то, о чем они не решались заговорить:
– Кира, подумай, сколько всего против нас.
