— Смотрите — здесь у них гнездо. Крысы не разрушают балки систематически. Они просто прокладывают себе путь внутрь.
— А что, если в результате крыша обрушится на Фрейю?
— Подайте мне эту штуку.
Я передаю ему металлическую арматурную проволоку, и он ловко обкручивает ею балку.
— Теперь будет безопасно. Арматура будет удерживать крышу, пока вы ее должным образом не почините. Но те скрежещущие звуки, которые вы слышали, в основном были не от крыс.
— Не от крыс? Слава тебе, Господи! А от кого же?
— От личинок древоточца. — Я шокирована, но он улыбается. — Не волнуйтесь: с такими толстыми стропилами им не справиться. Кого нужно опасаться, так это термитов. Вот они могут съесть всю внутренность дерева, не оставляя никаких следов снаружи, пока ваш дом не рухнет.
— Боже милостивый! Не хватало только еще об этом беспокоиться.
— Анна, вы и так беспокоитесь слишком много, — говорит Жульен. — Вам необходимо расслабиться.
Я убираю со лба влажную от пота прядь волос.
— Как бы мне хотелось, чтобы тут не было так жарко! Даже не верится, что это происходит здесь, в том же самом месте. Просто сил уже никаких.
Его прикосновение к моему обнаженному плечу прохладное и уверенное.
— А будет еще хуже, — говорит он. — Наступит вторая зима. Именно поэтому все растения растут весной так быстро — летом тут все умирает. Знаете, у Фрейда есть теория, согласно которой существует два конфликтующих начала, которые он назвал по имени греческих богов: Эрос и Танатос. Любовь и Смерть. Живя в этих краях, мне кажется, что мы проводим всю жизнь, переходя от одного к другому: в каждый отдельный момент времени мы находимся на территории либо первого, либо второго. Весна — это определенно Эрос. А лето… Лето здесь — это Танатос.
— Жульен, как вы додумались до всего этого?
— У меня в распоряжении была уйма времени. Как бы там ни было, Анна, я хотел сказать вот что: сдается мне, что вы находитесь в шоке. Вся эта организаторская деятельность, борьба с мышами, заготовка ягод на всю оставшуюся жизнь — это от Танатоса. Вам необходимо вернуться на территорию жизни.
Я укладываю Фрейю в «Астру» и везу ее на дополнительный прием к невропатологу в Монпелье. Доктор Дюпон, как обычно, выглядит суровой и озабоченной.
Я говорю:
— Она набирает в весе.
Та качает головой и говорит:
— Это стероиды.
Я говорю:
— Приступы случаются у нее реже.
Но доктор Дюпон в ответ спрашивает:
— А она у вас всегда такая сонная?
Она хочет знать о приступах Фрейи все до мельчайших подробностей. Стали они другими? Более продолжительными? Они распределяются равномерно или одну сторону прихватывает чаще, чем другую? Отвечая на все эти вопросы, я чувствую, как мой оптимизм тает.
— Вы замечаете, что у нее наблюдается прогресс в плане развития?
— О да, — говорю я. — Она улыбается и смотрит на свои руки.
— Хм, — говорит доктор Дюпон. — Давайте пройдемся по основным вехам развития ребенка. Она начала ползать?
— Нет.
— Она реагирует на свое имя?
— Нет.
— Может она сидеть?
— О нет.
— Может она подавать вам предметы?
— Ну… нет.
— А хватать предметы?
— Нет.
— Бормочет она что-нибудь или, может быть, складывает слоги?
— Нет.
— Имитирует ли она звуки вроде «ба-ба» или «да-да»?
— Нет.
— Удерживает ли она свой вес на ногах, когда вы поднимаете ее за руки?
— Нет.
— Перекатывается?
— Нет.
Доктор Дюпон вздыхает.
— Боюсь, что это соответствует нашему прогнозу, который мы давали относительно нее, — говорит она, делая какие-то записи. — В Монпелье есть специализированный приют, куда принимают детей в возрасте от двух лет. Если мы будет бронировать место для нее там, нам нужно начинать оформлять бумаги уже сейчас.
Так что теперь я знаю худшее: вероятно, в конце концов она окажется в этом учреждении в Монпелье.
Вернувшись домой, я поднимаюсь наверх, задергиваю шторы от слепящего солнечного света и ложусь на кровать, положив Фрейю рядом с собой.
В Монпелье никто с ней лежать на кровати не будет. Как она к этому отнесется? Будет ли чувствовать себя несчастной и покинутой? Может быть, мне следует приучать ее к той жизни, которая ее ожидает? Оставлять ее одну в кроватке? Прикасаться к ней только коротко и по необходимости? Или же я должна зарядить ее теплом объятий на всю ее жизнь, прижимать ее к себе часами напролет, пока у меня еще есть такая возможность? Позволить, чтобы любовь текла между нами, словно электрический ток?
Она закидывает голову назад, чтобы посмотреть на меня, и улыбается мне своей перекошенной на одну сторону улыбкой. Я крепко прижимаю ее к себе и шепчу:
— Я никогда тебя никуда не отправлю. Никогда.
В данный момент это помогает. Но я знаю, что, если ее состояние ухудшится, я все равно вынуждена буду отвезти ее в Монпелье. Что любые обещания, которые я даю себе или ей, очень условны, а следовательно, ничего не стоят.
Мне необходимо вернуться к моим домашним обязанностям. Когда я несу ее вниз, Фрейя начинает плакать. Если она заплачет в Монпелье, придет ли кто-нибудь к ней, чтобы утешить? Лучше уж я буду приучать ее к худшему сама.
