Шум позади нас усиливается, подгоняя к лохматому можжевельнику, чтобы там уже, за завесой неухоженных кустов наспех отряхнуться от кирпичной крошки и пыли. Теперь ясно, зачем Золотарёву понадобилось снимать с себя толстовку, он изначально планировал выйти чистеньким, не привлекая к себе лишнего внимания. На лице ни следа, разбитые руки в карманах... Да, движения рванные, в глазах воют демоны, но мало ли на свете нервных людей? Главное сверх нынешнего не провоцировать, иначе крыша снова съедет по свежей колее.
Молча идём к машине. Сняв с сигнализации глянцевый Рендж Ровер, Драгош придерживает для меня пассажирскую дверь и, едва дождавшись, чтоб я втянула ноги, зло ею хлопает не жалея ни сил, ни дорогой машины. Прежде чем тронуться с места на несколько секунд прикрывает глаза.
О чём он думает? – мрачно спрашиваю себя, глядя на хмурый лоб в зеркале заднего вида. – Мы знакомы третий день, а диапазон пережитых вместе эмоций давно перевесил весь мой скудный жизненный багаж. Я совсем не знаю собственного мужа. Мало того, рядом с ним я не узнаю себя, но твёрдо уверенна, что никому не позволю занять его место, ни в своём сердце, ни в постели. Даже без оглядки на то, что он охотно раздаривает себя направо и налево и едва ли когда-нибудь оценит мою преданность. Кому нужны объедки? Да ими можно насытиться если прижало, но прогорклый привкус брезгливости сгрызёт потом тебя самого.
В муторном молчании доезжаем до дома. Пока Драгош нажимает на пульте кнопку открытия ворот, я озадаченно осматриваюсь по сторонам. Заливистый лай его псов слышно даже сквозь музыку, зверюги явно чем-то взбешены.
А вот и причина их недовольства, закинув нога на ногу, вальяжно сидит на каменном фундаменте забора и поигрывает полуснятой туфлей.
Я не Драгош, давить в себе эмоции умею плохо, поэтому, не дожидаясь пока заглохнет мотор, выскакиваю из машины и, закатывая на ходу рукава, выбегаю из гаража.
Ну, "сестричка", держись...
Вот куда она кинулась? Рванула как гончая, – злюсь, открывая водительскую дверь, но, резко передумав, возвращаю ногу на коврик. Пусть перебесится. Встряхнув пачку сигарет, вытягиваю зубами ту, что выдается больше остальных, подкуриваю попытки с третьей и возвращаю голову на подголовник, устало глядя в зеркало заднего вида, в котором отражается мой воробышек, "гостеприимно" раздающий оплеухи своей сестре. – Сумасшедшая. И меня в эту круговерть затягивает, а я поддаюсь. Не хочу, упираюсь, но ничего не могу с собой поделать, всё равно рвусь за ней как привязанный.
С самой свадьбы, словно в дурмане. Вместо того чтобы занявшись бумажной волокитой, зарегистрировать частное предприятие, раздобыть нала на раскрутку и попытаться своими силами продолжить дедово дело, меня только и занимают, что бестолковые попытки выбить её из головы. А как деньгами отцовскими уела меня не по-детски! Зубатая штучка, чует куда вгрызаться, и права ведь – делом нужно заняться, а не хороводить вокруг неё с пожаром в штанах и кашей в башке. Но это поправимо: пару часов сна быстро очистят голову, а уж сбить стояк желающие всегда найдутся. Вот что делать с болью в груди?
Печёт там, где сердце, и колёт и ёкает. Ничего так не хотел, как поверить ей этим утром. Даже там, в машине, огрызался, а по нервам так и царапало: "что если правда?". На словах-то всё складно. Может и втрескалась малая, не присматривался, ставит палки в колёса, записку недаром первому мне сунула. Но по факту, что с того? Рада покрывала своего голодранца до последнего. Сам видел, как смотрела на него. Глаза на мокром месте, голос дрожит, запинается. Она по морде его хлещет, а у меня мясо на ребрах, будто на волокна разобрали и по одному на живую вытягивают. Любовь у неё... Конечно, любовь. Иначе не отдалась бы без ясного будущего, без гарантий. Да и честь не побрякушка, её не передаришь, должна была понимать.
Чёртова шувани*!
Чумой въелась мне в голову, растёрла все принципы как пыль меж пальцев. Единым щелчком, за каких-то несчастных три дня. Хотя кому я вру? Ещё в гостинице пал главный бастион, когда не смог отказаться. Прикрылся деньгами. А что деньги? Их можно заработать, в отличие от самоуважения. Я просто захотел её себе, грязную, использованную. Верил, что сердце у неё чистое.
Пацан наивный, – зло чертыхнувшись, ударяю по рулю. – Как может быть чистым то, что отдано гаджо?! Моего в ней только тело, которым я, как истинный лузер благородно не пользуюсь.
Псы, раззадоренные резким рёвом клаксона, заливаются ещё громче. Потасовка набирает обороты, пора разводить. Порезвилась девочка и хватит. Под писклявые звуки женской грызни сминаю в пепельнице окурок и выхожу из машины. Твою ж дивизию...
