«Ты дышишь, пока верна мне», когда-то предупредил меня властный муж. «Мы всё равно будем вместе», поклялся упрямый Паша. Мой выбор очевиден и сделан давным-давно. Но, что если бывший крайне настойчив и в гробу видал моё семейное счастье, а избегать его нет никакой возможности? Тем более, что в союзницах у Паши обиженная завистница, давно выжидающая подходящего момента? Рассказ Раде и Драгомире из книги "Мышеловка".
1
Драгомир
В кабинете полумрак. Тяжёлые шторы задёрнуты, дверь заперта, халатик на Раде призывно распахнут и только мерзкая песенка Шрека из соседней детской, не даёт полноценно насладиться моментом. На всё про всё у нас от силы минут десять.
- В этот раз надеешься, успеем? - в тон моим мыслям усмехается жена. Ироничный надломленный желанием голос и горячий выдох в область шеи напрочь смазывают чувство времени. Слишком много различных желаний разом гудят в моей крови, не давая сосредоточиться на чём-то одном: от острой необходимости насытиться теплом её тела, до дикой, припекающей сети артерий спешки.
- Я рехнусь, если опять придётся ждать ночи, а ты снова уснешь, читая детям сказки. Рехнусь, слышишь? - хрипло бормочу, подхватывая её под ягодицы и усаживая на комод. - Иди ко мне, румны*, ты же не позволишь любимому слететь с катушек?
Не слететь с катушек - это значит одной ногой развести острые коленки и, зарываясь пальцами в длинные иссиня-чёрные волосы, запрокинуть ей голову, чтобы торопливо зацеловывать приоткрывшиеся губы, впитывая в себя вкус мелиссового чая и отдавая взамен аромат эспрессо.
Это любить крепче, чем когда-либо показывал, не ставя под сомнение искренность ответного чувства. Больше не пытаться унизить, сломать, переделать. Обнимать гибкий стан, жадно притягивая ближе, под короткий звон ремня и шорох упавших брюк, а затем резко выдохнуть, от ощущения безграничного единства, когда единицей времени становится поделенный на двоих воздух. Когда неважно собственное имя и в тоже время нет ничего более волнующего, чем слышать его между сдерживаемых стонов.
Это вжиматься в податливое тело судорожно, порывисто, словно боясь упустить свою птичку. Страшась потерять её даже сейчас, когда за соседней стеной подпевают Шреку наши пятилетние двойняшки, а грязные тайны прошлого остались лишь мелкой кляксой где-то на задворках памяти. Знаю, что сам далеко не подарок и вряд ли когда-нибудь стану паинькой, но теперь моё упрямство направленно в другое русло - да, малышка, хорошо-то как! - я учусь укрощать уже не её, а самого себя, срываясь с цепи лишь в такие моменты: убойные как девять грамм свинца, пущенных в висок.
И тут, - правильно, когда ж ещё детям поиграть с пультом! - из-за стены во всю мощь звучит голос мультяшного осла:
- Мы уже приехали?
- Нет! - в один голос рычим мы с Радой и не менее возмущённый Шрек.
-Если ты сейчас остановишься, я сыпану в твой ужин яду, - разгорячёно шепчет жена, для убедительности прикусив мне ключицу и крепче сжимая мои бёдра ногами. Её затянутые страстью глаза - фантастическое зрелище. Мерцающие тёмные ониксы на корню срубающие самоконтроль, глядя в которые мне проще сдохнуть, чем прерваться.
- Если остановлюсь, - заверяю сквозь сжатые зубы. - Сам его приму.
- Уже приехали?
Вот же заладил, тупица ушастый.
- Нет.
- Уже приехали?
- Нет.
- А теперь?
- Да, - с нами в унисон.
- Честно?
- НЕТ!
- Да! - Рада не то, что застонала - она вскрикнула, прогоняя через меня шквал пронизывающей дрожи. Шквал настолько дикий и разрушительный, что я попросту не в состоянии вникнуть в природу наступившей тишины. Мыслей в голове ноль, всё замерло во взвинченном ожидании. И вот он - миг во вневременности, в котором нас по отдельности не существует. Есть только моё отражение в её глазах, её запах в моих лёгких и наши губы, алчно крадущие воздух друг у друга.
- Вот теперь... - "приехали", хочу закончить я, но затмение уже сошло и слуха достигают тоненькие голоса детей:
- Мама, мамочка! Откройте!
- Упс, - вспыхивает Рада, запоздало закрывая ладонью рот. Вот именно, что "упс" это уже не в первый раз, звукоизоляцию нужно ставить однозначно. Не спорю, её эмоциональность сносит башню, но сдаётся мне, дети всерьёз начали подозревать папочку в рукоприкладстве.
- Мам, не бойся! Я здесь, - барабанит в дверь сын, напоминая о веренице мрачных сцен в моём собственном детстве, когда я также пытался спасти свою мать. Один раз даже успешно. Приехавшие на вызов испуганного ребёнка пожарники отвлекли внимание разъярённого отца на полыхающий в нашем дворе навес для дров. Правда, тем же вечером, когда до родителя дошло, чьих это рук дело, маме пришлось обратиться к старой шувани* Розе, чтобы унять мою боль. Младший брат Давид на тот момент ещё не родился и это единственное, что спасло меня от серьёзных травм. Я всё ещё являлся единственным наследником клана Золотарёвых.
Наверное, поэтому, по хребту ледяными ожогами проносится беспокойство, и становится тошно, до оскомины, до зуда в подреберье. Потому что хочу, чтобы Миро никогда не сжимал кулачки от бессилия, не имея возможности заступится за мать, а Мари твёрдо знала, что даже в цыганской семье женщина вправе требовать доброго отношения.
- Иду, птенчики, - пытаясь совладать с дрожью в голосе и одновременно запахнуть халат, отзывается Рада.
