Конечно, он ничем не мог им помочь. Бобби ушел к своим школьным друзьям. Ну а Кэти Морган видел всего несколько минут. Тогда она не думала о себе, не радовалась, что сама-то жива. Она была раздавлена, такой он ее еще не видал ни разу, и все-таки не сломлена,— даже то горе не сломило ее. Когда ночью из Нью-Мексико прилетел Хант — в те годы еще не было реактивных пассажирских самолетов,— все необходимое было уже сделано, оставалось лишь похоронить девочку. Морган встретил Ханта на аэродроме; поехал туда сам, а не по просьбе Кэти. По дороге домой, в темноте, под холодным, моросящим дождем, которым наконец-то разрешилось безотрадное небо, Хант несколько раз всхлипнул. Какого черта, сказал ему Морган, отец должен громко рыдать, оплакивая свое дитя, пускай все слышат! Но Андерсон только высморкался и притих.
— У меня все время стоят перед глазами две медные пуговки на ее синей матроске, на хлястике,— сказал он.— Когда мы купили ей велосипедик, я снял с него добавочные колеса для обучения, не разрешал ставить их, мне казалось, они только мешают ей учиться ездить. Я сажаю ее в седло, она проедет несколько шагов и упадет, я поднимаю ее и снова сажаю, и она хоть бы раз заплакала. Падала множество раз, и вдруг смотрю — научилась, у нее вышло, сидит в седле пряменькая, ножками крутит педали и едет, едет, заворачивает за угол дома, и две медные пуговки на хлястике блестят, удаляются. Они у меня все время перед глазами стоят. А на прошлой неделе, когда мы ездили за покупками, около автомобильной столики крутилась карусель и она захотела покататься. Детей, кроме нее, там никого не было, но она все равно хотела покататься, и я посадил ее на лошадку. Она стала кружиться одна — сидит пряменькая, и опять две медные пуговки на хлястике блестят, удаляются от меня. Я глядел на них и вспоминал, как она училась ездить на велосипеде, падала, а я всякий раз поднимал ее и снова сажал в седло. Вчера, улетая, я думал, она уже вне опасности.
Потом, когда все было позади, они заехали как-то вечером к Моргану: Кэти уже больше не возражала, если Хант выпьет стаканчик-другой виски, а Энн была добрая, ласковая, это она умела, стоило ей только захотеть,— и они так славно посидели у камина.
Морган спросил Ханта, что же дальше.
— Будем гнуть свое, что ж еще,— без колебаний ответил Андерсон.— Радости в этом уже мало, но отступить или проиграть мы теперь попросту не имеем права.
Морган удивился, потому что шестилетняя Кейт не знала и не понимала, к чему стремится ее отец, и уж, конечно, не искала в нем ничего, кроме заботы и ласки. Но Кэти сказала:
— Жизнь стала пустой.
И тогда Морган все понял.
Пусть Мэтт твердит, Сколько угодно, будто им нужно было чем-то себя занять, чтоб не думать о Кейт, но разгадка не в этом. Разгадка в том, что, потеряв ребенка, который так много значил в их жизни, они просто не могли потерять остальное.
Слушая Мэтта Гранта вполуха, Морган все-таки знал, о чем он говорит…
— …но после смерти девочки нам пришлось сделать изрядную подкачку своим людям, потому что теперь уж сомнений не было, Хант выставляет свою кандидатуру на первичных выборах; и ни вице-президент, ни черт, ни дьявол его не остановят. Мы тогда сидели в этой вот самой комнате, и многие из наших одобрили Ханта, хотя он и словом не обмолвился о Кейт, да и вообще никогда не пытался сыграть на ее смерти. Но именно в это время он побывал на приеме у президента — вы, Данн, наверно, помните — и выложил перед ним все карты. Вернулся он вне себя от ярости. Вот что там произошло. Сперва Хант заверил президента, что если б он снова мог выставить свою кандидатуру, ему, Ханту, и в голову не пришло бы встать ему поперек пути. Потом он стал объяснять, что в истории с Хинменом виноват сам Хинмен, а не он, Хант. И наконец, заявил, что он всегда был предан партии, он доказал это в прошлом году во время выборов в конгресс, и единственное, чего он хочет, это вступить в игру на равных с остальными претендентами, а не оказаться вне игры еще до ее начала.
Но Старик был упрям, хоть кол у него на голове теши, вам-то это известно, Данн. Он сидел с каменным лицом и молчал, а когда дошло до главного, снял очки, подышал на стекла, протер их носовым платком, снова надел — Ханту каждое движение навсегда врезалось в память, да и мне тоже, когда он пересказал этот свой разговор с президентом,— и говорит:
— Если поступаешь с людьми по-свински, не удивляйся потом, что от тебя начнут воротить нос. Я уже связал себя словом.
— Кому же вы дали слово? Вице-президенту?
— Моей партии. Хотите совет, сенатор?
— Ваш совет, господин президент, я безусловно приму.
— Саданите партийных лидеров что есть силы. Народ это всегда привлекает, а вы получите единственную возможность чего-то добиться.
— Но лично к вам, господин президент, я не питаю враждебности.
— И я к вам тоже. Но с моими людьми в сенате и в партии дело обстоит по-другому. Вы это знаете. Знаете и то, что я против них не пойду.
— Ну что ж,— сказал Хант,— мне все ясно.
