В большом доме, в комнатке на четвертом этаже, лежала девушка. Она не больная, нет. Она сильная и красивая. Этой ночью она спускалась на лыжах с высочайших гор, прыгала с парашютом… А вы видели, как она первой пришла к финишу на своем велосипеде?! Ей кто-то поднес букетик астр и поцеловал. Это был Платон… Нет, он не поцеловал, а… нет, поцеловал… Он хороший… Придет ли он завтра? Хотя бы пришел. Если он придет в шесть, то это через… Который сейчас час? Наташа зажгла ночник. Второй час ночи… Он придет через шестнадцать часов.
— Наташа, почему ты не спишь? Тебе плохо?
— Мне хорошо, мама…
— Спи, девочка, твоему сердцу нужен покой, спи…
Кто может уберечь от тревог девичье сердце? Где-то совсем рядом другая жизнь. Наталка видит ее с балкона или с веранды на даче, которую отец снимает каждое лето. Школьные подруги уже работают, заканчивают институты, повыходили замуж. У Тамилы уже двое детей, и у Лиды такой славный сын…
Наталку навещают школьные товарищи, но все реже и реже… У каждого свои заботы. Виктор перестал писать. У него уже семья… Это тот Виктор, с которым они дружили с восьмого класса. Он поклялся ей в вечной любви и… забыл. То была детская клятва. Они с Виктором мечтали стать геологами. И он стал им. Нашел где-то в Башкирии огромнейшие запасы нефти, и о нем писали в газетах. Ну, а Наташа осталась со своей мечтой…
— Наташа, почему ты не спишь? — снова спросила мать. — Завтра ты будешь не похожа сама на себя.
Наташа молчала. Сейчас она постарается уснуть, чтобы хорошо выглядеть. Завтра, нет, нет, уже сегодня придет… Когда он в лесу поцеловал ее, она, глупая, обиделась… Пусть бы целовал…
…Придя с работы, Платон выгладил брюки, переоделся и выбежал из общежития. Как хорошо, что есть на свете Наташа!.. На ходу вскочил в троллейбус. Почему он так медленно ползет? И на остановках стоит целую вечность…
Вот и остановка. Платон вылетел из троллейбуса… Сегодня он скажет, что любит ее… Придет и скажет. Даже страшно подумать, что он мог не встретить ее.
О, лифт опять занят! Всегда он занят, когда Платон приходит к Наташе. Взбежал на четвертый этаж и постучался в знакомую дверь.
— Это я, Наташа!
Наташа сама открыла ему дверь.
— Что случилось?
— Я… я… бежал к тебе, Наталка, чтобы сказать…
— Что?
— Я… Я люблю тебя!
Наташа растерялась.
— Я люблю тебя, — повторил Платон и только теперь заметил, что за спиной Наташи стояла такая же растерянная мать.
Платону подумалось, что его прогонят. Но Ольга Аркадьевна ушла.
— Куда ты, мама? — неизвестно зачем вдогонку ей спросила Наталка.
— Догадываюсь, что слова Платона были сказаны не мне, — взволнованно ответила мать.
Платон облегченно шагнул вслед за Наталкой в комнату. Оба молчали. Наташа с таким вниманием перелистывала старые журналы, будто впервые их увидела, а Платон старательно изучал носки своих туфель.
— О, «для того чтобы мухи не залетали в комнату сквозь окно, надо рамы смочить уксусом», — прочитала Наташа.
— Да, — согласился Платон. — Мухи не любят уксуса…
Он не мог больше терпеть этого угнетающего молчания и сказал:
— Мне надо на станцию и я… должен…
— Да, да, конечно, ты должен идти…
На улице он остановился и с надеждой посмотрел на балкон. Наташи там не было…
На этот раз троллейбус мчался со страшной скоростью. Не успел Платон осмыслить все, что случилось, как уже приехал в общежитие…
Его ждал Ерофей Пименович.
— Тебе телеграмма. С час как принесли.
Платон нетерпеливо развернул и прочитал:
«Мама больна, хочет тебя видеть, приезжай немедленно. Михей Ларионович Кожухарь и его жена Ганна».
— Что там? — заглянул в телеграмму Ерофей Пименович.
— Мать больна. Я должен ехать. Позвоните завтра на станцию, что на работе не буду.
Платон: забежал в комнату, схватил плащ и помчался на вокзал. А в это время в общежитии разрывался телефон: звонила Наташа…
Стол был большим, почерневшим от времени, но крепким. Он не гнулся, когда на него ставили в праздники множество закусок и хлеба. Он не шатался, когда на него клали тяжелые, натруженные руки. Ему было хорошо в этой большой, светлой хате. Стол стоял возле стены между двумя окнами, и утреннее солнце бросало на него свои лучи. Его всегда мыли горячей водой, скребли ножом, и тогда он молодел. Стол имел несколько скатертей, но любил больше всего одну: из белого полотна, вышитую. Он знал, если его мягко накроет эта скатерть, то в хате праздник, будут люди и песни…
Он не любил вспоминать те времена, когда к нему никто не садился, когда на столешницу не клали хлеба и даже в какую-то зиму хотели спалить.
Он знал в этой хате всех. С того времени, как его сделали из звонких дубовых досок, под ним часто ходили пешком маленькие человечки, бились о него головками и плакали… Иногда ему приходилось стоять и в саду, в добром товариществе своих побратимов столов — это когда были свадьбы. На него падали спелые яблоки, и доски удовлетворенно гудели.
