— «Мостовой… Александр Иванович, год рождения 1936… Отец — сельский кузнец, из батраков, погиб на фронте. Мать — колхозница. Братьев и сестер нет. Служил в армии… Ранен в пятьдесят шестом в Будапеште, во время контрреволюционного мятежа… После госпиталя работал комсоргом металлургического завода, учился заочно в университете, был послан в партийную школу… Работал редактором, а затем секретарем райкома…» Все, — стыдливо усмехнулся Кутень. — Для истории записываю…
— Переверните-ка еще страничку. Переверни, не стыдись, — приказал Бунчук, — то, что ты прочитал, мы и без тебя знаем…
— Да я стесняюсь, — опять зарумянился Кутень, — Иван Иванович могут подумать, что я тово… А я ж для истории.
Валинов с омерзением смотрел на этого стыдливого клоуна. Надо было прогнать его отсюда с его блокнотом, но вместо этого сказал:
— Читайте, читайте.
Кутень опять положил книжечку на колени.
— «Имел любовницу — певичку Тамару Крайниченко, ездил к ней на машине в Ставище… Жил с сестрой Гайворона, когда она училась в техникуме. Потом женился… На вечеринках много не пьет». Ну, это я пропускаю… И это… Потому что не проверено, я только факты собираю для мемуаров… О! «Взял с базы райпотребсоюза пальто и… костюм… для Гайворона. Мать Гайворона была на оккупированной территории, а они поставили ей памятник из мрамора… стоимостью…»
— Вы — подлец, Кутень! — не сдержался Валинов. — А что Мостовой ест, у вас не записано?! Как вы могли дойти до такого?!
Кутень выпрямился и оцепенел. У него отнялся язык. Бунчук отошел в угол и испуганно смотрел на Валинова.
— Вон отсюда! — открыл дверь Валинов.
— Иван Иванович, вы же сами просили… Я не для чего-то там такого, для истории, — опомнился наконец Кутень. — У меня объективные данные. Это для мемуаров… Вот Петр Иосипович знает… И зря вы так обо мне…
— Ну, хорошо, — уже мирно промолвил Валинов. — Идите и порвите этот кондуит. Директор завода…
— Это для мемуаров… Пойду на пенсию, напишу. План… тово… перевыполню, — заверил на прощание и пулей вылетел из номера.
— Вот такие люди, — растерянно пробормотал Бунчук, а после молчания спросил: — Ну, а как там на заводе?
— Все будет в норме… Хотел рекомендовать тебя, но… директор Сахаротреста против… Понимаешь… Надо обождать.
— Я обожду, обожду, — сразу же скис Бунчук и сухо попрощался.
Валинов прикурил сигарету, достал из папки несколько листов бумаги и сел за стол.
«Докладная записка», — вывел разгонистыми буквами и задумался…
Когда съемки фильма закончились и группа Лебедя возвратилась в Приморск, ее на вокзале встречали Игорь и Алексей Кушнир — с цветами и счастливыми улыбками. Стеша, загорелая, обветренная, стала еще стройнее и привлекательнее. Во всяком случае, так показалось Алексею. Все эти месяцы, что они не виделись, Алексей вспоминал о ней с потаенной болью.
— Влюбился, — решил Игорь.
— Возможно, — неуверенно ответил Алексей, — но это, Игорь, мираж.
— Не понимаю.
— Я, наверное, ей противен… Вообще я — противная личность.
— Что за самоуничижение, Алексей?
— Потому что я не нравлюсь ей. И сам себе.
— Ты писал ей?
— Нет.
Они ехали студийным автобусом по городу. Стеша грустила по Приморску, как когда-то по Сосенке. На студии Стешу ждало извещение из университета: ее зачислили на первый курс вечернего отделения исторического факультета. Борис Аверьянович даже во время съемок отпускал ее на экзамены. Душевный человек этот Лебедь. Как по-отечески оберегал он Стешу от соблазнов! После съемок всегда находились охотники посидеть за рюмкой, а чтоб не очень ругался режиссер, устраивали «именины»… Лебедь поговорил с группой, а со Стешей отдельно.
— Мне неудобно отказываться, Борис Аверьянович, — оправдывалась Стеша.
— Я не имею права запретить вам… жить, как вы желаете, но я не хочу, чтобы вы появлялись перед аппаратом… сонная и нервная. Вы не думайте, что вы уже актриса… Далеко еще… и оставьте эти богемные замашки.
После съемок Стеша подошла к Славке и спросила, что такое «богемные замашки»…
Стеша получала кратенькие письма от отца и еще от Светланы. Чугай писал о своей работе и о новом сорте морозоустойчивой картошки, которую они выводили вдвоем с Михеем Кожухарем. Этой картошкой заинтересовалась научно-исследовательская станция овощеводства и колхозы северных областей.
Светлана (ну и хитрая!) в каждом письме умудрялась написать что-нибудь о Платоне. И Стеша знала, сколько раз ездил он к Наталке, знала даже содержание их разговоров… Неизвестно, как узнавала о них Светлана, но, читая ее письма, можно было подумать, что Наталка и Платон разговаривали между собой в ее присутствии. Несколько раз Стеша порывалась написать Платону письмо, но сказать ему правду не могла. А написать просто так, лишь бы напомнить о себе, не хотела. Ведь он знает все, а если она ему не нужна, то стоит ли бередить старые раны?
